— Нет, Роб старше, всего на четыре года, но строит из себя зрелого мужчину. Ведет себя так, будто он ровесник нашего отца. — Она рассмеялась. На этот раз в ее смехе прозвучала уже другая неповторимая мелодия, полная разочарования и прощения. — Он так мучил меня, когда я была маленькой. Ужасно издевался и дразнил. — Маргарет недоумевающе покачала головой. — Однажды родители поручили ему посидеть со мной. Мы заказали пиццу, мою любимую, с грибами. Я была в восторге. Пока ее не привезли, мы играли в ковбоев и индейцев, и он так задурил мне голову, что я позволила ему меня связать. И когда пиццу привезли, он меня не развязал. Он съел ее целиком, сидя прямо передо мной, и все время отпускал шуточки. — Маргарет говорила с такой обидой, будто это случилось вчера.
— Сколько тебе тогда было?
— Шесть? Погоди, нет. Семь? Не помню. Сейчас соображу, это было…
Энрике остановил ее. Он уже знал, что маниакальная скрупулезность заставит Маргарет высчитывать чуть ли не месяцы, а ему совсем не нужна была такая точность.
— То есть твой брат тоже был еще ребенком? Обыкновенным дрянным мальчишкой. Сейчас он не такой? Уже не связывает девушек?
— Если бы! — засмеялась Маргарет. — Тогда бы я его простила. Нет, он был просто вредным, без вывертов. Сейчас он профессор в Йеле. Старомодный чудак-профессор в двадцать восемь лет, представляешь?
— В двадцать восемь он уже профессор?
— Ну да, наверное, уже начал копить пенсию. — Отвернувшись, она тихо произнесла: — Он — светило. Гений. Но он гений в микроэкономике. Мне-то что до этого? — Рассмеявшись, она снова повернулась к Энрике и добавила: — Извини. Я невыносима. Но это правда. Какая мне разница?
Я кажусь ей необычным, подумал Энрике. Этим я ее и привлекаю. А на самом деле я такой же скучный зануда, как ее братец. Только далеко не такой умный.
— А микроэкономист и просто экономист чем-то отличаются?
— О-о, это вообще разные вещи. Не вздумай так ошибиться при моих родственниках. Макроэкономистов они высмеивают и на дух не переносят.
— Прошу прощения, но я человек темный. В чем разница между макро и микро?
— Макроэкономист — ну это такой человек, который предсказывает, будет фондовый рынок подниматься или упадет, процентные ставки будут расти или снижаться, — словом, тот, кто делает общие выводы по состоянию экономики, и делает их, как сказали бы Роб и мой отец, на основании
— Твой отец тоже микроэкономист?
— И мой отец, и Роб. Они стараются и Ларри направить по тому же пути.
— Так чем же занимаются микроэкономисты?
— Если компаниям «Эй-Ти-энд-Ти» или «Кон-Эд» нужно поднять тарифы или если тебе надо рассчитать, по какой цене продавать, чтобы окупить расходы, застраховаться от неожиданностей и получить прибыль, ты обращаешься к микроэкономисту, который делает это, опираясь на
— Понятно, — сказал Энрике. За ужином он не выпил ни капли, но если бы осушил целую бутылку, то сейчас наверняка бы протрезвел. Какая бездонная пропасть между его и ее семейными профессиями. То, что ее отец работал на «Эй-Ти-энд-Ти» и «Кон-Эд», в глазах его родителей было бы равносильно сотрудничеству с правительством Виши во время Второй мировой. И что, господи помилуй, могут подумать ее родители и братья о его сумасшедшей, левацкой, вечно сидящей в долгах писательской семейке?
Снова наступило молчание. До дома Энрике оставалось каких-то полтора квартала. Он испугался, что тишина напомнит ей о необходимости решить, где и когда им прощаться.
— Наверное, твой брат жалеет об этой истории с пиццей, — начал он, не успев додумать мысль до конца. — Он должен очень раскаиваться, что так с тобой поступил. Я уверен, сейчас он ужасно этого стыдится.
Чего Энрике не знал, так это какого черта он вступился за ее брата. Чтобы попробовать в чем-то с ней не согласиться? Разве не так ведут себя друзья? По-дружески возражают?
Когда они приостановились на углу Шестой, Маргарет полезла в сумку за сигаретами.
— Роб любит дразнить. Он такой язвительный. Издевается над всем на свете. Послушай, я его люблю. В детстве я готова была на него молиться. Считала, что лучше его нет. Он был моим старшим братом, и он все знал. Да, мне от него доставалось. Но его тоже нельзя особо винить. У него всю жизнь стояла над душой наша мать. Требовала, чтобы он был идеальным во всем. Профессор в двадцать восемь лет. О боже, ничего себе. По крайней мере я так это понимаю. — Она зажгла сигарету.
— А твой младший брат? — спросил Энрике, покорно следуя этому скучному повороту их беседы — новые друзья у лагерного костра рассказывают о своих братьях и сестрах.
— О, Лоуренс. Мой братик Ларри. Леденец Ларри. Он славный. Я — его старшая сестра, между нами шесть лет разницы, так что это он должен был мной восхищаться.
