Квартиру Варенька сняла в новом доме. Построенный всего пару лет тому, он еще сохранил нарядный бирюзовый колер, который, впрочем, успел полинять и украситься полосами потеков. С одной стороны к дому примыкала автостоянка, с другой – остов административного здания, не то недостроенного, не то определенного под снос, но не снесенного.
Во дворе блестела пластиковым боком горка, за которой рядом ржавых кубов выстроились мусорные контейнеры, чуть дальше в пустой песочнице остервенело рылась шавка. Завидев Вареньку, она оставила свое занятие и разразилась визгливым лаем.
– Нюша, Нюша, фу! – крикнула хозяйка, но не соизволила подняться с лавочки, когда обнаглевшая псина метнулась к Вареньке и заскакала вокруг, рыча и скалясь.
– Убью, – тихо сказала Варенька псине, прикидывая, как бы половчее пнуть.
Все-таки есть в мелких собаках что-то на редкость мерзкое. Натуру они чуют… как же…
– Нюша!
– Брысь! – рявкнула Варенька, отвешивая шавке пинка. Та кубарем покатилась под ноги хозяйке, которая тотчас разразилась бранью.
А ведь верно говорят: какая хозяйка, такая и лайка. Обе дуры.
Настроение вдруг улучшилось, и, поднимаясь в квартиру, Варенька принялась насвистывать давно позабытую мелодию.
Все у нее получится. Немного терпения и…
Ключ застрял в замке и до того прочно, что ни повернуть, ни вывернуть. Варенька ругнулась. Ну почему стоит немного расслабиться, и все идет наперекосяк?
Ильюха расслабился и получил пулю.
Верка расслабилась и попала на стол к Антохе.
Олег расслабился и умер.
Антошка расслабился и…
Раздавшийся выстрел был очень громким. Оглушительным. Он расплескал по лестничной площадке звон, а тот, пробравшись в Вареньку, поселился в голове. Звон метался под куполом черепа, норовя разломать на куски. И кровь из ушей пошла.
Это было неправильно: Варенька ведь не расслаблялась… просто кто-то ударил раньше.
Кто?
Дворняга Нюша, которую хозяйка совершенно искренне считала мальтийской болонкой, вдруг оставила в покое кота, замерла, подняв куцые ушки, и зашлась печальным воем. Она скулила и бежать не пыталась, хотя обычно бегала, доводя хозяйку до истерики, а тут позволила на руки взять и, положив лохматую, со сбившейся шерстью голову, на плечо, плакала искренне, как умеют только дети и собаки.
Получасом позже успокоившаяся, хотя все еще дрожащая, собака жалась к хозяйкиным ногам в теплых болоньевых сапогах и глядела на людей в сером. Люди пахли смертью, как и черный сверток на носилках. Было много машин и звуков, но ни один из них не мог заглушить тот, самый первый и самый страшный.
– А молодая-то, молодая, – печально бормотала бабка-кошатница, с которой Нюша и хозяйка с удовольствием враждовали.
– Хамка. И хабалка, – соглашалась хозяйка, почесывая Нюшу за ухом. – И видать, не просто так…
Потом она принялась рассказывать про встречу и про то, как невоспитанная девица едва не пнула Нюшу, про то, как раздался выстрел, про который сначала и не подумали, что это выстрел – так, хлопнуло что-то громко. Как вышедший в подъезд Анатольевич увидел тело, и от этого вида сердце зашлось, и теперь Анатольича увезла «Скорая». Как приехали из милиции и всех допрашивали, а потом в мусоропроводе нашли пистолет. Только сказали, что отпечатков не будет, потому что стрелял профессионал, а значит, додумался надеть перчатки… Что личность потерпевшей не установлена, но установится скоро, и что на лбу ее, аккурат третьим глазом, про который ясновидящие говорят, будто он есть у каждого, лежала серебряная монета. Старинная и очень дорогая. И что, стало быть, убийство это не совсем и простое.
Журчание хозяйкиной речи успокаивало Нюшу, будя в бесхитростной душе ее светлые воспоминания о диване, миске с молоком и пакете толстых розовых сосисок, купленных в гастрономе поутру…
Нюше не было дела до людских проблем.
Правда, когда чужие разошлись, хозяйка спустила Нюшу с поводка и позволила обнюхать площадку. А еще не стала отбирать четырехугольную штучку, пахнущую кожей. Ее Нюша нашла в углу за мусоропроводом и захватила с собой. Жесткие края приятно чесали десны, а сама штучка вкусно похрустывала в зубах.
Жалко, что поломалась быстро.
Агнешка злилась. Понимая правоту Семена, она не могла избавиться от чувства обиды, которое появилось в душе и не желало исчезать. Чувство росло, подкрепляясь разумными аргументами, и с легкостью находило ответы.
