«Ах ты гад! – не закричал, а завизжал длинноволосый. И, обращаясь к приятелям, добавил: – Мы не виноваты, что ему жить надоело. Разберемся с ним…»
Все трое вытащили ножи.
«Кто гад?! Я гад?!» – глухо спросил дядя Витя и выхватил из-под кузова ломик.
Я схватил байдарочное весло.
Я не увидел на передней линии папу. Однако он вступил в разборку первым. Когда ризеншнауцер по команде длинноволосого кинулся на дядю Витю, в бородатую морду собаки ударила пенная струя. Папа, оказывается, успел за нашими спинами снять с борта огнетушитель. Густой желтой пеной он прошелся по всей троице. Я даже не предполагал, что мой отец такой гневный. Он перехватил пустой огнетушитель за горловину и размахнулся им, чтобы треснуть предводителя пиратов. И треснул бы, если бы тот не сиганул с шоссе вслед за собакой.
Со скрежетом тормозов, качнувшись на рессорах, около нас остановился грузовик с досками. Из кабины тут же выпрыгнули двое.
«Бить или погодить?!» – закричал один, размахивая монтировкой. В руках другого был толстый резиновый шланг. У шоферов солидарность и взаимовыручка. Они в беде друг друга не оставят. Эти двое издали увидели, что происходит неладное, и газанули на помощь неизвестному товарищу.
«Погодить, – ответил дядя Витя. – Хотя поучить стоило бы: ножами грозились».
«Ладно, – сказал шофер с монтировкой, – пока загружаетесь, мы постоим».
Ехали спокойно, с остановками на завтрак и обед. Приехали домой засветло.
Оля и ее подруги прибежали посмотреть флаг с черепом и костями, под которым плавал пиратский катер. Мы с Петькой Шнурковым взяли его как трофей, когда вынимали из рюкзака пиратов одежду родителей. Раздарили щук по Петькиному принципу – кому какая досталась. Рассказывали о ловле рыбы и раков, о кострах, о хороших деревенских людях, о том, как строили плот.
Девочки сказали, что будущим летом непременно вместе с нами отправятся в путешествие по реке. Они так восхитились мной и Петькой Шнурковым тоже, что все обоим сначала пожали руки, а потом обоих поцеловали.
Оля первым поцеловала Шнуркова, а меня – вторым. Успокаиваю себя, что, когда девочки начали целоваться, Шнурков стоял ближе к Оле, а я дальше. Хорошо, если причина в этом. А если не так? Если Петька ей нравится? Начинаю понимать, какое ужасное чувство – ревность.
