В попытках избавиться от невыносимых мук Эмма несколько раз сдирала пластиковый катетер, с блаженной надеждой отсчитывая секунды. Чем больше, тем лучше… С кровью уходило все плохое и спасительная тьма возвращалась. Однажды удалось досчитать до тридцати, но настырный визг возвращал все на свои места.
Для медбрата, бодрствование Эммы тоже внесло кое-какие коррективы. Обычно он молча проделывал все процедуры, вносил записи и покидал палату, но теперь… Теперь нельзя было игнорировать работающее сознание этого хрупкого, переломанного создания. Данри испытывал жалость к девушке, которой бы жить да жить, а тут тусклая, пустая оболочка. И становилось не понятно, что лучше…
Полноценная жизнь для этой девушки теперь заказана.
Словно стараясь привнести хоть каплю радости, Шон каждый день навещал молчаливую пациентку со свежими цветами. Они были дешевые и быстро увядали.
Правый глаз оставался открытым и неподвижным. Данри нес всякую чепуху, рассказывал об интересных случаях из травматологии, задавал вопросы, на которые не ждал ответов, шутил и после того, как покинуть палату всегда останавливался напротив того места с которого девушка не сводила взгляда.
У медсестер, которые принимали смену, Шон всегда интересовался реагирует ли на них его любимая пациентка, но все отрицательно качали головой. Девушка не засыпала сама, она могла по семнадцать часов лежать не смыкая глаз, пока ей не вводили внутривенно снотворное.
Первая реакция последовала в тот день, когда Шон столкнулся в палате со стариком. Это был первый посетитель за долгий срок. Пожилой мужчина едва сдерживал слезы, глядя на исхудавшее тело, облаченное в больничную рубашку.
Он стоял около больничной кровати, сгорбившись и осторожно гладил тонкую, едва ли не прозрачную руку девушки. Тогда Шон и заметил, что из ее неподвижного глаза потекли слезы. Она не всхлипывала, не шмыгала носом и оставалась все так же неподвижной, но правая рука перевернулась тыльной стороной и ослабевшие пальцы дернулись, создавая впечатление, что это она утешала старика, а не наоборот.
Дело сдвинулось с мертвой точки.
Выяснилось, что пациентку зовут Эмма Кейтенберг, у нее была скромная медицинская страховка. Сирота. Старик был для нее чужим, если выражаться официальным языком чиновников, но с того момента, как он нашел ее, дни напролет проводил в палате Эммы.
Шон проникся уважением к Ларсону и быстро с ним подружился. Почти месяц провести стоя или сидя на жестком стуле с перерывом на некрепкий сон, это было вполне достаточным, чтобы половина персонала на третьем этаже, познакомилась с мужчиной, которого звали Ларсон.
Добрый, молчаливый дедушка был полностью лишен наглости. Медсестры стали подмечать, что он явно стеснен в средствах. Изможденный вид старика и нетвердая походка, помимо возраста указывали на то, что этот человек нуждается в нормальной еде и изо дня в день он приходил в одной и той же одежде, будто она была единственно приличной.
И если Эмму кормили через трубку, которая была интубированая через носоглотку, то ее бессменному посетителю приносили еду из столовой и следили, чтобы все было съедено. Хотя обычно, Ларсон не оставлял ни крошки и отдавал пустую посуду с извиняющимся видом.
Шон надеялся, что старик разговорит свою подопечную, но ему удалось только расшевелить ее. Эмма упорно молчала, даже когда с ней обращался Ларсон.
По мере того, как переломы срастались, Эмму передали в руки физиотерапевтов и к большому удивлению Шона, это был частный специалист из дорогой частной клиники. Обычная страховка явно не включала подобный уровень ухода. Кто-то оплатил недешевые процедуры, но вопросы задавать было бесполезно. Рослый немногословный дядька обладал завидной невозмутимостью, он умело разрабатывал почти атрофированные конечности девушки, лишь один раз упомянув врачебную этику и пункты договора о неразглашении информации.
Прогресс был очевиден Эмма сцепив с силой челюсти, выполняла упражнения хоть и без особого энтузиазма, ее глаза по прежнему оставались мертвыми и неподвижными, она, словно не замечала окружающих и больше не плакала с того момента, когда ее начал навещать Ларсон.
Старик вносил свою посильную лепту. Когда он приходил рано утром, то осторожно обнимал Эмму в качестве приветствия. Еще одно объятие было перед его уходом. Эмма без посторонней помощи уже могла сесть на кровати. Шон не раз становился свидетелем этого трогательного ритуала, удивленно отмечая, как девушка трепетно обнимала мужчину, делая глубокий вдох, она закрывала глаза, словно испытывала облегчение.
Заговорила Эмма только, когда в палате появился инспектор из полицейского управления с тем же скучающим видом, с которым он приходил в первый раз. Он получил от лечащего врача пострадавшей разрешение на то, чтобы задать несколько вопросов и поинтересовавшись у Ларсона, кем он приходится девушке, попросил его покинуть палату. Дважды повторять не пришлось. Копов бездомный старик ненавидел сильнее вшей и блох, которые его до недавнего времени донимали нещадно.
