Ларсон баловал себя редко и фантазии хватало только на гастрономию. Поначалу в супермаркете его пробирал ступор. Он мог по пятнадцать минут стоять напротив прилавка с колбасой, читая ценники и прекрасно понимая, что может позволить себе все что, здесь представлено, но ловил себя на противной мысли, что к хорошему быстро привыкают.
Дорогая колбаса быстро перекочевывала обратно на прилавок, чтобы через пару минут, снова оказаться в тележке. Больше не нужно было покупать дрянь, в состав которой входили перемолотые в муку копыта, кишки и бумага. Натуральные мясные сосиски по восемнадцать долларов за фунт Ларсон полюбил с первого кусочка и молоко можно было выбирать теперь не то, что шло вдвое дешевле, потому что завтра истекал его срок годности, а желтоватое, жирное, фермерское, разлитое по стеклянным бутылкам с красивыми ярлычками.
В магазинчик на Гейтс-авеню старик приходил, чтобы насладиться ароматом свежемолотого кофе и на месте выпивал чашечку, вприкуску с горьким шоколадом, который посоветовал для сердца врач.
После, он покупал небольшой пакет зерен, которого хватало ровно на три дня, чтобы снова прийти сюда, поддаваясь давней страсти человека к ритуалам и успокаивающему действию традиций.
Ларсон гулял много. Он не позволил себе ни одной новой вещи и донашивал то, что дарила Эмма. Внешний вид заботил его, как и раньше меньше всего. В то время как гигиена вышла на первый план и душ Ларсон принимал дважды в день, не жалея воды.
Запах немытых тел из ночлежки преследовал его. Память упорно не стирала воспоминания о том, где он жил год назад. Проваленный матрасы, шуршание лапок упитанных тараканов и крыс… Эти звуки преследовали порой во сне, будто вшитые в мозг.
Все труднее было возвращаться к старым друзьям, у которых недоумение по поводу визитов бывшего друга по несчастью переросло в негодование продиктованное последними остатками гордости. И к Ларсону теперь приросло новое прозвище — Благодетель. Это слово все чаще и чаще выплевывалось с презрительными усмешками.
Теперь Ларсон полубил гулять в Центральном парке. А ведь, раньше, он считал это место слишком приличным для себя.
Стаи жирных голубей вяло перелетали меняя место дислокации в зависимости от наличия съестного у прохожих, которые подкидывали «бедным» пташкам куски хлеба. Голые стволы деревьев пропускали лучи солнца, которые едва грели, газоны по прежнему зеленели и неспешная жизнь огромного парка устало ждала зимы.
Старику нравилось сидеть на лавочке в Ист-Мидоу, наслаждаясь тем, что ему не надо было никуда спешить, его не охватывали заботы, как множество людей, которые здесь прогуливались с озадаченными лицами. Ему нравилось наблюдать за разнообразием прохожих, слушать вой сирен, множество гудков автомобилей, которые выли в пробках. Задрав голову вверх, старик скользил взглядом по стремившимся ввысь стенам небоскребов, которые в ясную погоду хвастались своими размерами.
Так он посидит еще немного и чутье подскажет, что пора…
Часы Ларсон не носил, не любил привязывать себя к этим двум стрелкам, которые подгоняли вперед и без того суетливое человечество. Он поднимался с лавочки, забирал красивый пакет, в котором лежал кофе и шел на автобус, ходивший по четырнадцатому маршруту. Его конечная остановка находилась неподалеку от кладбища Эвергринс, которое Ларсон посещал каждую неделю, если только не болел, вот уже девятнадцать лет.
Он не отрываясь смотрел в окно разглядывая знакомые улицы, которые прекрасно изучил путешествуя так почти год. Даже водителям он примелькался и те едва заметно улыбались, когда добродушный старик им кивал в знак приветствия, оплачивая проезд через специальный автомат.
Просторное место, отведенное под кладбище, лишенное помпезных могильных плит со скульптурами, было открытым и щедро освещалось солнцем. Стройные ряды могильных памятников, были разделены пешими дорожками, которые ответвлялись от основного прохода.
Ларсон за многие годы давно отбился от болезненных вопросов, которые рвали его душу и тыкали в необратимость. Теперь он ходил сюда со светлой грустью, которая стояла насмерть за своего хозяина и закрывала, до сих пор, копошившуюся вину.
Именно из-за него здесь появилось надгробие с двумя именами. Такая же, как и все остальные, она не выделялась ничем, но Ларсон нашел бы ее с закрытыми глазами.
В одной могиле были похоронены женщина и ее дитя. Это была девочка. Совсем младенец, на тот момент, когда случилась страшная трагедия.
Ларсон всегда покупал в цветочном магазине две розы, самые красивые и неизменно не жалел денег на эту скупую дань его роковому легкомыслию.
Розы подрагивали в морщинистых руках старика и он долго стоял над могилкой. Без слез, безмолвно рассказывая, о том, как скучает, как ему тяжело в мире без самых дорогих ему людей и что он надеется на их прощение, когда они встретятся. Он повторял эти слова каждый раз, будто молитву.
Розы укладывались на зеленый газон, после чего Ларсон протирал платком холодную мраморную плиту, вычищая пыль, набившуюся в бороздки букв.
«Аманда Г. Стефани Г. Любимые жена и дочь»
