Там, за дверью, кто-то стоял и смеялся. Ватага парней из десятого, они пытались сражаться пластиковыми бутылками с водой. Люкке свернула картинку с «Зелеными ботинками» и посмотрела на окно. Вот там, за тем широким столом у окна, она сидела весной и читала о своем отце, о Финляндии и обо всех войнах, и о финском сису. Как же она обрадовалась, когда отыскала это слово — «сису». Такая внутренняя сила духа, которая присуща всем финнам, мужество и отвага; разумеется, в ней сису выхолостилось — ведь она была только на четверть финкой, но кое-что все же осталось, таинственная и незримая сила, которая делала ее непобедимой. Вот так она размышляла, когда в один из первых дней после летних каникул Малин и остальные подошли и попросили ее взобраться с ними на крышу. Они тогда уже перешли в девятый класс, и Люкке подумала, что теперь что-то изменится к лучшему. И вот Малин и все они — там были еще мальчики из десятого — сказали, что хотят что-то показать ей на крыше спортзала. Она не испугалась даже тогда, когда оказалась там, наверху, она подумала — финское сису. Они ее не толкают. Она сама пятится, Малин приближается к ней и говорит: «Я остановлюсь, когда ты сама скажешь „стоп“». Но она молчит. Малин подходит все ближе, дышит в лицо, один из парней из десятого — тот, с каштановыми волосами, вскидывает руку и говорит: «Малин, ну в конце концов, что ты делаешь!» Но Малин не останавливается. «Просто скажи „стоп“», — говорит она, но Люкке не раскрывает рта ни на самом краешке крыши, ни уже в воздухе, ни потом, упав прямо на свежий черный асфальт. «Внутри финна — сису-сила». Невыносимая саднящая боль в коленях, полоска темно-красной крови на ноге, напоминает одну из множества царапин, которые она получила, когда училась кататься на велосипеде, и Юна стонала нетерпеливо: «Но господи боже мой, ты хоть чуть-чуть можешь держать равновесие?» Когда она поднимается, первое, что обнаруживает, — рука. Безжизненно висящая правая рука, согнутая под неестественным углом прямо от локтя, и Люкке впервые падает в обморок. Уже позже дворник, который ее обнаружил, сказал, что она была там одна. Никто не видел, как она упала, пояснил он. А Юна, стремглав примчавшаяся в отделение неотложной помощи, все еще в белой рубашке, в которой она ходит на работу: «Ради бога, Люкке, что тебе понадобилось на крыше?»
Мальчишки смеялись у двери, размахивали бутылками с водой, когда один из них наклонился, чтобы поднять что-то с пола, и получил удар по спине. «Оу!» — вскричал парень, непонятно, был он зол или смеялся? Гунн Мерете вышла из-за стойки и сказала: «Или угомонитесь, или выметайтесь из библиотеки». Мальчишки испарились, медленно и нехотя проскользнули через стеклянные двери. Гунн Мерете взглянула на нее, закатив глаза в поисках сочувствия или, может, в знак солидарности, как будто они сообщники, потом повернулась и принялась расставлять книги на стеллаже у стойки. Однажды она показала Люкке справочник имен — женские и мужские имена были распределены в алфавитном порядке, сопровождались значением и днем именин. «Тебе повезло с именем», — сказала Гунн Мерете, ткнув пальцем в имя Гунн, втиснутое между Гунда и Гунхильд и происходившее от древненорвежского «гуннр», что означало «бой» или «война». Гунн Мерете покачала головой и вздохнула: «Ну что у меня были за родители такие, назвали ребенка в честь войны».
Люкке имя досталось по прихоти Юны, как призналась мать — просто необычная идея, которая пришла ей в голову за несколько недель до родов. Юна случайно наткнулась на датский фильм о двух прелестных сестрах, Лерке и Люкке, девочках с заразительным смехом и белокурыми кудряшками. «Знаешь, из тех, кто жестикулирует всем телом», — пояснила Юна, но родившийся ребенок не имел ничего общего с хорошенькими датскими сестричками — рыжие непослушные волосы, чересчур длинные руки и ноги, застенчивость, которая в лучшем случае казалась милой только в детском возрасте. «По большому счету, я все-таки жалею», — говорит Юна в тот день, когда Люкке впервые идет в школу, с рюкзаком и косичками; они направляются к школе, где ее имя выкрикнут в микрофон, на глазах у всех она тяжелыми шагами пересекает школьный двор, здоровается за руку с директором, называет свое имя. «Лучше бы я назвала тебя Лерке, — говорит Юна, — или Изабель, — совершенно не понимаю, как я не подумала про Изабель, но теперь уже слишком поздно, я уже прикрепила бирки на твою одежду и ланч-бокс, да и все процедуры с документами уже пройдены, нет, слишком много хлопот».
