— Как там Итан? — с горечью спрашивает Милкович, смотря свои посиневшие пальцы и выпирающие кости, которые выглядят довольно-таки пугающе. Правая рука туго перебинтованная. Он рассматривает свой оранжевый костюм; поворачивается и будто расценивает высокого лысого надзирателя, который, словно механический робот, только и смотрит куда-то вдаль; перебирает пальцами провод от трубки; все что угодно — лишь бы не сосредотачиваться на лице Галлагера.
— Лучше, — быстро отнекивается рыжий, и Микки явно благодарен ему за такой точный и короткий ответ. — Как думаешь, много дадут? — этого вопроса брюнет боялся больше всего. Как только он приехал в участок, там же его сразу встретил Этан с недовольной гримасой и парочкой уже отточенных фраз, его было действительно жалко. Именно в этот момент, когда он увидел Милковича в отделении, со взглядом побитой собаки, ему захотелось въебашить его мозги на место, но отпустить. Потому что брюнет выглядел действительно угнетённым: он не хотел этого, он больше всего боялся именно такой концовки. «Хэппи эндов» не существует. Миссис Одри накатала свои показания, попутно рассказывая, насколько ужасающе выглядит такой юный и красивый парнишка — Итан. Ведь он такой умный, добрый, отзывчивый, его все любят и уважают, он не мог сделать ничего плохого, и во всём виноват только этот уголовник, у которого даже татуировки на пальцах говорят о его мудачестве. Мол, Микки вообще не удостоен быть в обществе, и то, что она его пожалела — её самая огромная ошибка.
— Слушания ещё не было. Я умею всех разочаровывать, — брюнет лишь пожал плечами, его голос был разбит вдребезги, на маленькие кусочки уничтожен. Томные голубые глаза выражали сочувствие. Он выглядел уставшим и жалким. Большие, с размером во всю галактику, пожалуй, круги под глазами представлялись до чёртиков стрёмными. Этого всего было не миновать, и даже если Милкович немного изменился, но есть вещи, которые даются слишком тяжело. И хочется привязать себя на цепь, запереть на все замки, лишь бы не наделать кучу неправильных поступков. Вот для этого, пожалуй, и созданы тюрьмы.
— Хэй, я не буду говорить пламенных речей, — веселым голосом начинает Йен, а потом говорит более серьезным и ответственным тоном, — Но в любом случае я буду ждать, — Галлагер говорит эти слова с полной искренностью и отдачей. Он сдаст экзамены, пойдёт на выпускной, поступит — все это время будет ожидать, пока Микки выпустят из-за решётки, ведь он действительно чувствовал себя виновником всей этой истории. Рыжий дышит в трубку, так безмятежно и спокойно, что все тело окутывает какая-то странная вера в его слова. Вот, что делает этот ебанный Галлагер одним лишь своим присутствием. Огромный ледник в его сердце начинает таять, будто под усиленным жгучим солнцем.
— Сестра должна сиги принести. Курить хочу, что пиздец, — вырывается из Микки, и он готов говорить любые неинтересные глупости, лишь бы еще чуть-чуть побыть рядом, даже если посмотреть на Йена так, как нужно, он еще не решается. Галлагер только отрывает рот, и его сразу же прерывают, вот дерьмо. Обидно, что нельзя говорить столько, сколько считаешь нужным.
Надзиратель орет о том, что время закончено, и вся комната озаряется красным мигающим светом, призывая всех вставать со своих мест и возвращаться на ожидающую койку. Милкович знает, что это их не последняя встреча, но не может отпустить его просто так, хочется сделать все возможное, чтобы оказаться рядом. Теперь всё кажется важным. Микки так не хотел смотреть на него, точно зная, что сейчас он не окажется рядом и не сможет крепко обнять, но когда в детстве детям говорили «не смотри на сварку – ослепнешь», они слушались, и боялись туда глянуть, а Милкович смотрел. Нарушал все, ебанный ты в рот, законы. Ему не страшна никакая сварка. Поэтому он решается заглянуть в зелёные глаза, от которых веет таким же теплом, как и прежде. От этого внутри что-то трепещет, и он понимает, что вот он, тот самый сладостный момент, который описан во всех книжках, о котором сняты миллионы фильмов, и теперь это случилось с ним. Милкович всегда осознавал, что он скорее наполовину пуст, чем полон. Он подозревал, что ему никогда не наполнить внутренности чем-то, кроме еды и выпивки. А теперь чувство того, что внутри даже не бабочки, а целая стая животных носится табунами, до боли приятна.
