Джеймс даже не пытался задаться вопросом, почему Райнхолд до сих пор принимает происходящее – все происходящее, целиком, вместе с каждой мелочью, – как должное. Он знал наверняка, что это имеет уже сейчас немного общего со страхом боли или страхом возвращения в тюрьму. И он чувствовал, что с личными решениями и намерениями Раена это поведение тоже было связано едва ли. За этим, очевидно, крылось нечто третье, нечто совсем иное, но понять природу этой третьей причины Джеймс был не в состоянии.
Он в очередной раз мысленно чертыхнулся, заставляя себя выбросить ненужные вопросы из головы. В конце концов, какое значение это имеет для него?
Совершенно никакого. Если ты чего-то хочешь, просто делай это. Что может быть проще.
Если ты хочешь – просто протяни руку и возьми. Протяни руку и ударь. Протяни руку и проведи по горячей, чуть влажной от жары щеке, шершавой от едва заметной щетины. Почувствуй, как он сперва замрет, а потом прильнет к твоей ладони, отзываясь на прикосновение.
И наплюй, черт его побери. На все.
Чуть склонив голову к плечу, Райнхолд открыл глаза, глядя в окно с беззастенчивым, почти детским удовольствием. Было странно наблюдать, как разительно меняется город с каждой милей к югу: медленно, но неуклонно здания становятся все выше, асфальт сменяется мелкой серой плиткой, и кажется, что даже сама улица делается шире и солиднее, и все новые потоки машин вливаются в нее, словно кровь из капельницы – в вену. Мутная, пахнущая бензином и выхлопами городская кровь, неровными толчками – от светофора до светофора, от перекрестка до перекрестка, – движущаяся к сердцу Манхэттена.
За всю свою жизнь Раену не слишком часто приходилось бывать в Ист-Сайде. Эта территория принадлежала чужому, так и не принятому им до конца Нью-Йорку, слишком заповедному, слишком непонятному, и, пожалуй, слишком враждебному, чтобы желать его понять. Город, путь в который ему, как он убедил себя когда-то, был навсегда заказан. Иногда Райнхолд спрашивал себя, какой из этих Нью- Йорков – настоящий, а какой – только тень настоящего, мертворожденный брат, сиамский близнец.
Меньше всего Раен ожидал, что когда-либо ему выпадет приехать сюда... к кому- то. А то, что происходило сейчас, ложью было бы даже обозначить словами «не ожидал».
Джеймсу дали отпуск, и он вдруг неожиданно позволил (приказал? предложил?) Райнхолду на это время переехать к нему. Такого Раен не мог и, наверное, никогда даже не пытался себе вообразить. Поверить же до сих пор получалось с трудом, поэтому проще было просто принять все как есть и плыть по течению, с затаенным интересом наблюдая за собой как будто бы со стороны: интересно, куда его вынесет это течение?
Едва они выехали на Гарлем Лайн, Джеймс свернул направо, и хищно поблескивающее тонированными стеклами авто, похожее на гигантского стального жука, почти сразу же притормозило в тени высокого серого каменного здания, устало фыркнув. Выходящий Райнхолд заметил, что воздух над крышей
«Форда» дрожит от жара: казалось, на ней плясали маленькие прозрачные чертики. Он шагнул в тень просторной гулкой лестничной клетки, как будто нырнул в глубокую холодную воду.
Джеймс коротко кивнул консьержу в ответ на почтительное приветствие и пешком направился вверх по лестнице, мимо открытой двери в кладовку, где смутно
виднелись почтовые ящики и чей-то прислоненный к стене велосипед. Идя следом, Раен почувствовал, что сердце его неожиданно часто заколотилось.
До сегодняшнего дня он ведь даже не знал толком, где живет Джеймс...
Внимание внезапно обострилось, подмечая каждую деталь новой обстановки: освещенные розоватыми плафонами дневного света, немыслимо широкие каменные пролеты на немыслимое количество этажей вверх, старинная медная решетка лифта, ажурные перила вдоль ступеней, изображающие то ли змей, то ли диковинные цветы. Черно-белые изразцовые полы, звонким эхом раскидывающие в пространстве звуки шагов, бледные каменные стены, обитые по периметру темными деревянными панелями.
И...
– Ну вот... чувствуй себя как дома, – и Джеймс распахнул перед ним входную дверь.
Позже Раен узнал, что эта небольшая квартирка на третьем этаже серой двенадцатиэтажной башни сама по себе была не слишком удобна для проживания – окна в единственной ее комнате выходили во двор, где до ночи гремела музыка в какой-то мелкой забегаловке, поэтому их почти всегда приходилось держать закрытыми и плотно занавешенными. Однако сам район, где находилось это жилище, должен был наверняка внушать уважение всем, кто услышит адрес. Угол Мэдисон и Семьдесят Второй улицы, один из самых престижных уголков Верхнего Ист-Сайда. Сердце Манхэттена.
Нью-Йорк всегда уважал разного рода условности.