Что ж, Локквуд имел на это право, он ведь действительно был прав. Он все время оказывался прав, когда говорил о том, на что Раен способен, а на что нет.
Райнхолд не умел убивать ни спящих, ни бодрствующих. Нет, он поступил бы иначе. Он бы взял эту бритву и полоснул себе по венам. Смотрел бы, как вверх брызнет темная горячая кровь, а потом заструится вниз, унося из этого гнусного мира. Из этого огромного и болезненного, как раковая опухоль,
Поздно, Раен, – Райнхолд вздрогнул, потому что ему показалось, что Джеймс ответил на его невысказанные мысли. И в ту же секунду тот договорил: – И тебе тоже поздно. Тебе я теперь тоже быстро умереть не дам...
3
Umbra Et Imago “Weck Das Tier”
Часы на стене кухни показывали десять минут шестого. В нижней части белого эмалированного диска чернели, перечеркнутые красным шрамом часовой стрелки, блестящие значочки цифр и букв, выстроенные в ровный ряд: ноль восемь, тринадцать, девяносто шесть, суббота.
Тринадцатое августа. Ровно неделю назад он обещал прийти в выходные.
Райнхолд сидел за кухонным столом, в тысячный раз перебирая в памяти все случившееся, пытаясь то ли поверить в это до конца, то ли объяснить себе, почему это произошло и чего ему следует ожидать дальше. Прямоугольное пятно золотисто-розового закатного солнца падало на сероватую кафельную стену над заваленным старыми газетами холодильником, отбрасывая во все стороны тревожные красноватые блики, похожие на отсветы пожарной сирены. Из открытого окна время от времени доносился шорох шин пролетающих по Сто Сорок Пятой машин да редкие автомобильные сигналы, неожиданные и пронзительные, от которых каждый раз едва заметно сжималось что-то внутри.
Ему так и не удалось до конца разобраться в собственных ощущениях. Чем больше Райнхолд вспоминал себя самого в тот вечер, тем более стыдно делалось ему за себя. За эти дурацкие слезы и за непростительно искреннее признание собственной слабости. Каждое воспоминание было как крупинка песка в песочных часах, каждое воспоминание вытаскивало из памяти следующее, и так, казалось, может продолжаться до бесконечности.
Каждое воспоминание отмеряло дни и минуты до того момента, когда все это повторится опять.
А другая частичка внутри его существа упрямо твердила Раену, что ему никогда, никогда и ни с кем еще не бывало так бессовестно хорошо. Но... не только в постели.
...а потом Раен зашел обратно в комнату, и увидел, как Джеймс по-хозяйски перебирает его вещи, стоя у распахнутого шкафа. «Имеешь привычку приберегать купленное на черный день?» – хмыкнул он, выуживая из-под залежей старых футболок и местами полностью пришедших в негодность джинсов блестящий целлофановый пакет, внутри которого просматривалась по-фабричному сложенная вельветовая ткань. «Это... ну, это ребята как-то подарили, – ответил Раен, отчего-то смутившись. – Ну и... Как-то все не было случая... они шутили, что будет что одеть на свадьбу, когда Джеки окончательно охмурит свою подружку... они с ней... они и правда собирались жениться, перед тем, как Джеки... вернее, мы все...» Слова кончились, потому что на смену им снова пришли мысли, ненужные и непрошенные – о последней неделе перед ограблением, о Джеки, и о прежней жизни, кажущейся теперь нелепой и тусклой, и вместе с тем намного более предсказуемой, нежели та, которой он начал жить сейчас; предсказуемой, как картинка на телеэкране. «Ну-ка, одень», – сказал Джеймс, вытряхивая пахнущий