Сдаёшься? полностью

Алексей Никонорович. Случалось, но не особенно часто. Во-первых, члены нашей коммуны не злоупотребляли своим правом изгнания коллектива из дома, во-вторых, мы были очень требовательны, и большинство девушек коллективу все же не нравились. В этом случае мы никуда не уходили, и приведший на этот раз девушку понимал и шел ее провожать домой спать.

Алла. А твои девушки нравились коллективу?

Алексей Никонорович. Я ни разу не приводил ни одной девушки на суд коллектива.

Алла. Да, я помню, этот толстый, Борис, кажется, сказал, что ты был любимцем всех женщин, которых они тогда знали, но ты был настолько скрытным, что они ни разу не видели ни одной женщины, с которой ты бы ходил хотя бы под ручку. Как тебе удавалась такая конспирация при таком вашем тесном содружестве?

Алексей Никонорович. Просто никакой конспирации не было.

Алла. Ты хочешь сказать, что не встречался тогда с женщинами?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Почему?

Алексей Никонорович. Неужели это так трудно понять? Просто я был молод и романтичен и искал свою Дульцинею. И не находил. Меня тогда и звали все Дон Кихот. И за это тоже.

Алла. Да, этот толстый об этом говорил. Я не все слышала, в ресторане была ужасная акустика.

Алексей Никонорович. В ресторане и должна быть ужасная акустика. Чтобы не подслушивали за соседним столиком.

Алла. Да брось ты, просто у нас плохо строят. И я плохо слышала все тосты. Но этот толстый все время обзывал тебя Дон Кихотом. Это я хорошо расслышала. Подумать только, какое все же отсутствие такта у этих технарей — прийти к товарищу на банкет…

Алексей Никонорович. Почему обзывал? Разве Дон Кихотом быть плохо? По-моему, это почетно.

Алла. Быть сумасшедшим почетно? Не знаю. Может быть, во времена Сервантеса это и было почетно, я давно не перечитывала «Дон Кихота», но в наши дни… быть сумасшедшим страшно невыгодно и очень глупо. Так ты нашел свою Дульцинею?

Алексей Никонорович(смеется, обнимая ее). А как же. Правда, она оказалась страшно практичной, деловой и хозяйственной девочкой, но это не самый большой из грехов человечества. Дон Кихоту Сервантеса, кажется, досталась настоящая мегера, подробности я забыл.

Алла. Давай потанцуем.

Алексей Никонорович. Я предпочел бы лечь спать.

Алла. Ты устал?

Алексей Никонорович. Ничуть.

Алла. Ну вот и хорошо. В такую ночь можно и вовсе не спать.

Танцуют.

Алексей Никонорович. Наоборот. В такую ночь нужно только спать. И спать как можно больше. Чтобы чувствовать в эту ночь, что, несмотря на то что тебе грохнуло пятьдесят, с тобой еще все в полном порядке.

Алла. А с тобой и так все в полном порядке. С тобой будет все в полном порядке до конца жизни, и тебе совершенно не надо каждую ночь доказывать это самому себе. Ой!

Алексей Никонорович. Что ты?

Алла. Там кто-то стоит!

Алексей Никонорович. Где?

Алла. Вон там, за дверью.

Алексей Никонорович(идет и смеется). Это мы забыли, наверное, еще об одном подарке. Шофер поставил его в угол, мы и не заметили.

Алла. Ты думаешь, это подарок? Какой странный… Шест какой-то… Или вешалка… (Срывает бумагу.) Господи! Что за чучело с козлиной бородкой?

Алексей Никонорович. Это не чучело! Ты не узнала, что ли? Это же Дон Кихот! Сам Дон Кихот пожаловал ко мне в дом на праздник. Входите, гидальго Дон Кихот.

Втаскивает Дон Кихота в комнату. Это большая черная фигура.

Алла. Господи! Ну кому же пришло в голову это тебе подарить?

Алексей Никонорович. Это, конечно, ребята из коммуны. И я прошу тебя — не обижай его.

Алла. Куда же мы денем эту махину? Поставить его к тебе на стол — так он упрется копьем в потолок да и свалится непременно оттуда, убьет Ладушку.

Алексей Никонорович. Я поставлю его рядом со своим столом. Он будет всегда мне совестью и укором. Ты как будто огорчилась из-за этого подарка?

Алла. Я думала, твои друзья-коммунары подарили настоящую хрустальную вазу. Но сколько же они собирали?

Алексей Никонорович. Да бог с ним, что ты все оцениваешь, как будто мы комиссионный магазин. Если хочешь знать, эта вещь ценнее хрустальной вазы.

Алла. Да? Сколько же она стоит?

Алексей Никонорович. Ах ты, черт, да откуда же я знаю? Я только знаю, что касинское или касильское литье — я забыл, — оно очень ценится.