– Отнеси моего сына в его комнату и положи в постель, не разбудив.
Он стоит на пороге, говорит по-прежнему шепотом, огромная фигура закрывает весь проем. Она идет прямо к нему, он немного отодвигается, и она протискивается мимо, идет в комнату Винсента, к кровати. Укутывает сынишку одеялом, он неловко шевелится, когда она поправляет подушку.
Она идет обратно, в коридор, опускается на корточки.
Трусики и зеленое платье с желтыми полосками на рукавах – последнее, что она кладет в чемодан, и, крепко сжимая его в руках, направляется к входной двери.
– Куда собралась?
Иван спешит следом, становится на коврик между нею и дверью.
– Дорогая?
Он раскидывает руки, объятия пошире, чем у нее, они хватают тебя и убивают.
– Давай-ка вернемся на кухню, к столу, сядем. На стулья, которые мы покупали вместе.
– Поговорим. Немножко.
– Нам не о чем говорить.
– Не-ет, поговорить необходимо, Бритт-Мария. Нам с тобой.
– Ты не слышишь, Иван? Не понимаешь, что я говорю? Нам больше говорить не о чем.
Он поднимает руку, как вчера вечером, машет у нее перед глазами.
– У нас три сына. Верно? Три замечательных сына! И у меня хорошая работа. И у тебя тоже хорошая работа. И мы… Бритт-Мария, у нас есть вот это, мы живем… здесь.
Шершавая ладонь гладит ее по щеке.
– Это
Теперь он гладит ее по щеке тыльной стороной руки, не такой шершавой.
– Чего тебе недостает? Я не понимаю. Милая! Что я должен сделать? Что тебе хочется изменить? Почему ты хочешь… разрушить все это?
– Разрушаю не я, Иван.
Он медленно отводит ее длинные волосы за ухо.
– Возможно, вчера я… зашел слишком далеко. Но ты же понимаешь почему. Так? Знаешь, о чем шла речь. Я люблю наших сыновей. Люблю Лео. Люблю…
Голос меняется, он уже не шепчет, а шипит:
– Я чертовски разозлился! Папаша этого Хассе стоял у нашей двери… требования выставлял.
Он проводит пальцем по ее губам.
– В следующий раз. Я не дам себе воли. Буду держать себя под контролем. Правда. Обещаю.
Она смотрит ему в глаза.
– Я… – Она крепче сжимает бежевый чемодан. – Я ухожу.
– Что значит – “ухожу”?
Она отпирает входную дверь.
– И что будет дальше? Если ты
– Слишком поздно.
– Милая, я…
– Я ухожу, Иван. Пойми, наконец.
Тут меняется все. Он хватает ее за плечо, отрывает ее ладонь от двери, хлещет словами:
– По-твоему, ты сможешь уйти? Да? И что, черт побери, возьмешь с собой? Да ничего! Ничего! Ничего ты не возьмешь!
Он прижимает ее к стене коридора, одной рукой держит ее, а другой шарит по карманам куртки. Вытаскивает ключи от машины, они взблескивают у нее перед глазами.
– Машину ты, черт побери, не возьмешь. Понятно тебе? Не возьмешь! Потому что ничего твоего здесь нет. Ничего!
Другой карман, кошелек, он высыпает оттуда все купюры и всю мелочь.
– Ничего! Это не твои деньги!
– Половина моя.
– Нет тут ничего твоего!
– Половина машины моя. И половина денег.
Иван отпускает ее, она слегка съеживается, а он подбегает к своей стене – увешанной инструментом и, как заметно любому, совершенно не похожей на ее сторону, с плетеными корзинками для варежек и двумя рисунками, подаренными Феликсом, – и срывает оттуда саблю, висящую на почетном месте. Выхватывает из ножен блестящий клинок.
– Половина?
Клинок блестит, как блестели ключи от машины, а он делает выпад – вперед, потом вверх, вниз и снова вверх.
– Половина, говоришь?
Плетеная корзинка на ее стене. Взмахом клинка он вспарывает корзинку, две пары перчаток и шапка падают на пол.
– Давай так и сделаем. Раз ты уходишь… мы все поделим пополам.
Он держит саблю перед собой, бежит по коридору, босой, мимо спальни, в комнату Винсента.
– Пополам.
Она еще не понимает, но чувствует: что-то не так. И бежит следом.
– Поделим. Все.
Он откидывает Винсентово одеяло, бросает на пол. Голенькое трехлетнее тело перекатывается на бок, Винсент слегка съеживается, чешет щеку и нос, зевает.
–
Кривой клинок. Над трехлетним мальчуганом. Над ее Винсентом.
– Уходи, Бритт-Мария, – и я все тут порублю.
Она слышит его дыхание, тяжелое, неровное, полное страха и агрессии.
– Половина тебе. Половина мне.
– Что ты там шепчешь?
– Все располовиним, Бритт-Мария, как
– Ты шепчешь, Иван. Почему? Потому что не хочешь его разбудить. Если б ты вправду хотел разрубить его, ты бы не шептал.
Он весь в поту, дрожит, острие сабли на обнаженной коже Винсента.
– Ты, Иван, босиком ринулся вниз по лестнице, увидев нож, ты боялся потерять одного из наших сыновей.
Она уже не смотрит на Винсента, который зевает и поворачивается на другой бок; она смотрит на того, кто еще меньше.
– Ты этого не сделаешь, Иван, ведь я знаю, ты любишь его.
Он еще сильнее дрожит и потеет, рука, сжимающая саблю, немного разжимается.
