— Подожди, — меня охватывает паническая мысль. — Как мы собираемся прожить двадцать четыре часа без еды?
— Они дали нам еду.
Он указывает на небольшой контейнер, который стоит на столе, и я подхожу, чтобы осмотреть его. Там несколько батончиков мюсли, бутылки с водой. Я продолжаю рыться, пока не нахожу шоколадное печенье, которое они, должно быть, подбросили, чтобы поддержать боевой дух. Когда я уверена, что Лукас снова закрыл глаза, кладу печенье в карман.
Я оглядываю комнату и мне кажется, что стены немного сдвинулись, и комната стала еще меньше. Но, когда я вижу маленькую ванную комнату, пристроенную к смотровой, я вздрагиваю.
— Я должна писать, когда ты находишься всего в пяти футах от меня? Ты издеваешься надо мной?
— Ты можешь потерпеть.
Из моего горла вырывается писклявый и жалкий звук.
— Ты потихоньку сходишь с ума? Потому что, если это так, ты должна дать мне знать, чтобы я смог тебя изолировать.
Я бросаю на него взгляд.
— Хотела бы я посмотреть, как у тебя это получится.
Движение в коридоре отвлекает меня, и я прыгаю к двери.
— Эй! Ехуу!
Представитель ЦКЗ просто пододвинул стул к двери, чтобы присесть. Я впадаю в отчаяние: в такое отчаяние, что кричу через дверь, что у меня начинают проявляться симптомы туберкулеза. Надеюсь, это не правда.
— Знаете, что? — я кашляю, кашляю, как Карен из «Дрянных девчонок». — Кажется, у меня начинается озноб и лихорадка, и я чувствую боль в груди. Думаю, вам лучше отвезти меня в Хьюстон.
Наконец он поворачивается ко мне.
— О, слава богу!
Я чувствую вкус свободы. Он меня выпустит. Он должен меня послушать, в конце концов, я же врач. Когда результаты анализов окажутся отрицательными, мы посмеёмся над этим, и я пойду домой с набитым карманом шоколадного печенья. А Лукас останется и будет есть холодную овсянку.
— Она лжет. Она просто хочет уйти, — предупреждает Лукас, скучая.
Где-то в комнате он нашел стресс-мяч и подбрасывает его над головой. Снова, и снова, и снова.
— Вру? — кричу я, хорошо осознавая, что превысила громкость внутреннего голоса. — Я не вру!
Парень качает головой, похоже, его уже тошнит от моего дерьма. Он увеличивает громкость на своем iPhone, и мельком я замечаю аудиокнигу, которую он слушает: «Гарри Поттер и Узник Азкабана». Какая ирония! Я не могу не чувствовать родства с Сириусом Блэком, исключение лишь в том, что вместо того, чтобы быть запертой с тысячами сосущих душу дементоров, у меня есть только один, и он в настоящее время смотрит на меня.
— Можешь расслабиться, — говорит он. — Мы не выберемся отсюда, пока наши анализы не будут отрицательными.
Он все еще кидает этот проклятый стресс-мяч, а я чувствую, как достигаю своего предела. Не раздумывая, я несусь через комнату и вырываю мяч у него из рук. Под влиянием сверхчеловеческой силы, я разламываю его. Крошечные кусочки пенопласта начинают кружиться вокруг нас, и в течении нескольких секунд, мы оказываемся внутри дерьмового снежного шара.
— Ну, ты официально сошла с ума, — говорит Лукас.
— Сколько еще времени нам тут торчать?
Он проверяет свои часы.
— Двадцать два часа и тридцать пять минут.
Я этого не переживу.
— Лукас.
— Да?
— Я думаю, тебе пора меня изолировать.
Чтобы отвлечь меня от покидающего чувства здравомыслия, Лукас соглашается провести быструю инвентаризацию комнаты. У нас есть некоторые вещи, которые могли бы развлечь нас в течение следующих двадцати двух часов:
Пять детских журналов-раскрасок, три из которых раскрашены;
Один маркер и одна ручка;
Шесть коробок с перчатками, восемьдесят семь депрессоров для языка, пятьдесят пять ватных палочек и сто шестьдесят четыре ватных тампона;
Одна коробка с бумажными полотенцами;
Семь универсальных халатов;
Два одеяла и раскладушка, выданные ЦКЗ; и куча других медикаментов, которые не помогут мне забыть, что я нахожусь в плену.
— Ну, есть только один логический вариант пережить это, — говорю я, собирая депрессоры для языка и поднимаясь на ноги.
Лукас смотрит на меня с любопытством. Я стою у двери и начинаю отмерять шагами комнату. Сто двадцать квадратных футов, разделенных на две площади, то есть по шестьдесят квадратных футов для каждого. Конечно, один из нас получит кушетку, а другой получит доступ в ванную, поэтому нашим двум автономным государствам придется установить какую-нибудь форму торговли.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
Я толкаю его ногой. Он стоит посередине моей разделительной линии, составленной из депрессоров для языка
— Я очерчиваю границу. Это сработало для Кореи, может сработать и для нас.
К сожалению, она не может надолго сдерживать его.
— Эй, ты должен получить официальное разрешение, если хочешь войти на мою территорию.
— На твоей стороне вся еда.
Это не было случайностью.
Он обшаривает наши запасы и берёт яблоко. Следующие десять минут я, стиснув зубы, слушаю, как он грызёт его.
— Как ты можешь так просто с этим мириться?
Он смотрит на меня поверх своего недоеденного яблока.
— Ты никогда не думала, что, может быть, я не против застрять здесь с тобой?
Я смеюсь.
— Смешно.
