– Он не звонит раньше десяти. – Бестужев складывает руки под головой и прикрывает глаза. – И даже не пытайся продать мне мою же галерею.
– Я ложусь в десять, так что пошел бы он в зад со своими звонками…
Молчание не тяготит. Просто тихо. Просто наконец-то спокойно.
– Вить, я… в общем… с днём рождения.
– Да я понял. Извинения приняты.
Умиротворение – вот что, должно быть, они оба чувствуют. Словно запах соли в воздухе разъедает коррозию прошлых обид, а вода вымывает и дезинфицирует души.
– Так когда заберешь? – тихо спрашивает Кир, не двигаясь.
– До июля она твоя.
– Это месть?
– Дай еще немного времени, а? Не хочу пока в Питер.
– Здесь неплохо, признаю. – Уголки губ ползут наверх, когда Кир слышит девичий вскрик. – Чем занимаешься?
– Реставрацией. Как отец, представляешь? – Вик садится прямо, снова тянется за бокалом, смотрит вперед. Туда, где в свете весенней луны дурачатся две девушки. Тоже улыбается. – Проекты в Берлине завершаю.
Он делает глоток и негромко прокашливается.
– А что с клубом?
Кирилл тоже садится, ерошит волосы, забирает всю тарелку с орехами, брезгливо убирая сыр.
– А что с ним? Я ничего не могу сделать.
– «Койот» может исчезнуть. – Бестужев крутит бокал в руках.
– Я говорил серьезно. Я даже обанкротить его не могу, потому что найдутся те, кто решит мне «помочь», помнишь? А ты про закрытие.
– Ты меня навел на одну мысль этой речью. Ты сказал, что я просто создал оболочку. А ты вдохнул жизнь.
– Это я ляпнул? – Кир весело усмехается, вспоминая ту ночь и закидывая в рот арахис. – Иногда меня несет в философию… Охренеть просто.
– Продай его.
– Да я и так не владелец. Официально там Ник…
– Нет. Продай по-настоящему. – Вик разворачивается к Воронову и продолжает уже увереннее: – Многие захотят прибрать к рукам такой бизнес. Это лакомый кусочек даже для твоих vip-клиентов. Но, думаю, клуб без тебя не выживет. Даю ему год. И «Койот» превратится в заплывший, оскандалившийся, засаленный публичный дом.
Кирилл ничего не отвечает. Ставит тарелку на стол. Встает, отряхивается и молча подходит к краю деревянной площадки. Облокотившись на ограждение из бруса, задумчиво смотрит вдаль.
Избавиться от клуба… Это похоже на шаг в неизвестность. Прощание с привычным образом жизни. Но Вик же решился. И, кажется, даже счастлив.
Атанасия машет ему, зовет к себе, а Кирилл только улыбается и едва заметно качает головой. Девушка показывает ему язык, показательно отворачивается, обнимает Василису и что-то шепчет ей на ухо.
– Кто она? – Подошедший Вик теперь тоже смотрит на девушку в изумрудном платье.
– Атанасия Нотт. Это… долгая история. Ати вернулась в Питер в октябре. В первый день жутко меня взбесила. Разбила Cadillac. В декабре надела маску зайца, мы провели новогоднюю ночь, не вылезая из постели, а второго января я купил кольцо и не знаю, какой по счету раз сказал, что люблю ее. Все. Счастливый конец.
Кирилл, не отрываясь, смотрит на свою невесту, а та то и дело задорно поглядывает на него. А Василиса направляется в сторону дома, на ходу показывая Ати большой палец.
– Стоп. – Вик ошалело переводит взгляд на Воронова. – Как ты сейчас сказал?..
– Ты чего?
– Ты гений, Кирилл! – Вик резко отталкивается от ограждения и шагает назад спиной. – А идиот тут только один!
Кир удивленно выгибает брови, наблюдая, как Вик слетает по ступенькам с террасы.
– И он перед тобой! – кричит Витя, и, развернувшись, быстро направляется к морю.
Дом остается за спиной, а берег ближе с каждой секундой, но нетерпеливое желание сказать вслух подстегивает его, ноги срываются на бег и несут к побережью навстречу оторопело остановившейся Василисе.
Вперед по гальке, быстрее, а сердце колотится о ребра!
Вот же придурок!
Он три раза произносил это дурацкое «Выходи за меня», но ни разу за все время так и не озвучил прямо то, что казалось ему очевидным уже очень давно!
Быстрее-быстрее-быстрее!
Первый раз был специально для Агнесс.
Второй – для ее отца, хватавшегося за ружье и сердце попеременно.
А сегодня… сегодня начать надо было совсем не так!
– Я только хотела взять фрук… Ой!
Вик подхватывает ее на руки, обнимает за талию и прижимается к приоткрытым губам. Целует, целует так, чтобы никаких сомнений у нее никогда больше не возникало: жарко и жадно, закрывая глаза и сбивчиво, но безостановочно повторяя то единственное слово, стучащее в голове и сердце набатом:
– Я люблю тебя, Василиса. Люблю. Люблю-люблю-люблю.