В шкафу я нахожу две порции для приготовления попкорна, засовываю в микроволновку обе и возвращаюсь наверх.
Ханна уже заняла мое место, ее темные волосы веером разметались по моей стопке подушек, ноги вытянуты. При виде носков в красно-черный горошек я невольно улыбаюсь. Я уже обращал внимание на то, что она, в отличие от большинства девчонок колледжа, не носит дизайнерскую одежду или дорогие тряпки и не рядится в дрянные вечерние платья вроде тех, что можно увидеть по выходным в «Греческом ряду» или в барах кампуса. Ханна всегда одета в обтягивающие джинсы или лосины и в обтягивающие пуловеры и свитера, что выглядело бы элегантно, если бы она не портила все яркими деталями. Вроде носков, или перчаток, или причудливых заколок для волос.
– Одна мне? – Ханна указывает на две миски с попкорном у меня в руках.
– Ага.
Я протягиваю ей миску, она садится и запускает пальцы в попкорн, а потом смеется.
– Когда я ем попкорн, то всегда вспоминаю Наполеона!
Я ошеломленно хлопаю глазами.
– Императора?
Ханна от души хохочет.
– Нет, мою собаку. Ну, нашу семейную собаку. Он живет в Индиане с моими родителями.
– Что за собака?
– Огромная дворняга, в нем намешана куча пород, но больше всего он похож на немецкую овчарку.
– Наполеон любит попкорн? – из вежливости спрашиваю я.
– Просто обожает. Мы взяли его, когда он был щенком, и однажды – мне тогда было десять – родители повели меня в кино, а он, пока нас не было дома, забрался в шкаф и нашел пакетики с попкорном для микроволновки. Их там было штук пятьдесят. Моя мама сдвинута на распродажах, и если в магазине объявляют акции, она может полками скупать товары со скидками. Кажется, в тот месяц была акция «Орвила Реденбахера»[23]. Клянусь, Наполеон съел все до последнего пакетика, в том числе и упаковки. Он потом долго еще какал непереваренной кукурузой и бумагой. – Я смеюсь. – Мой папа дико испугался, – продолжает Ханна. – Он решил, что у Наполеона будет пищевое отравление или что-то в этом роде, но ветеринар сказал, что ничего серьезного, что все это со временем из него выйдет. – Она делает паузу. – А у тебя кто-нибудь есть?
– Нет, но у бабушки была кошка. Ее звали Пичес, и она была с прибабахом. – Я запихиваю в рот целую горсть попкорна. – Со мной и с мамой она была нежной и ласковой, а вот отца, сучка, ненавидела. Что неудивительно, наверное. Мои бабушка с дедушкой тоже его ненавидели, так что она, вероятно, следовала их примеру. Боже, как же она терроризировала этого придурка!
Ханна улыбается.
– И что же она устраивала?
– Царапала, как только появлялась возможность, писала в его ботинки, ну, и все такое прочее. – Я вдруг начинаю хохотать. – Черт! Но лучшее из того, что она когда-либо сделала, случилось в День благодарения, когда мы собрались у дедушки с бабушкой в Буффало. Мы все расселись за столом и только собрались приступить к еде, как через кошачью дверцу входит Пичес. Позади дома был овраг, и она любила там бродить. В общем, входит она в комнату и держит что-то в зубах, но никто из нас не понимает, что это такое.
– Ой, мне уже не нравится, чем все это закончится.
Я улыбаюсь так широко, что болят щеки.
– Пичес запрыгивает на стол и с величественным видом, будто она королева, идет по краешку, а потом бросает мертвого кролика прямо в отцовскую тарелку.
Ханна охает.
– Серьезно? Вот это да!
– Дедуля умирает от хохота, бабуля в панике – она решила, что вся еда на столе теперь отравлена, а мой отец… – Мое веселье испаряется, когда я вспоминаю выражение на его лице. – Скажем так: он был очень недоволен.
Это сильное преуменьшение. У меня до сих пор по спине пробегает холодок, когда я вспоминаю, что произошло через несколько дней, после нашего возвращения в Бостон. Что он сотворил с моей матерью в наказание за то, что она «опозорила» его – именно в этом он ее и обвинил в припадке ярости.
Единственный «плюс» в том, что мама через год умерла. И не видела, как он обратил свою ярость на меня. С тех пор я каждый день своей жизни благодарю Бога за это.
Ханна, сидящая рядом со мной, тоже мрачнеет.
– А я не увижусь с родителями на День благодарения.
Я внимательно смотрю на ее лицо. Совершенно очевидно, что она расстроена, и ее признание, произнесенное тихим голосом, отвлекает меня от тяжелых воспоминаний, давящих мне на грудь.
– Ты всегда на праздники ездишь домой?
– Нет, обычно мы ездим к моей тетке, но в этот раз у родителей на поездку нет денег, а мне… не по карману ехать к ним.
Я слышу фальшь в ее тоне, но не могу представить, насчет чего тут можно лгать.
– Все в порядке, – поспешно говорит она, видя мое сочувствие. – Ведь будет еще Рождество, правда?
Я киваю, хотя для меня праздников не существует. Я скорее перережу себе вены, чем поеду домой и проведу праздники с отцом.
Я ставлю миску с попкорном на прикроватную тумбочку и беру пульт.
– Готова для второго сезона? – спрашиваю я как ни в чем не бывало. Мы подошли к тяжелой теме, и мне хочется ее закрыть.
– Включай.
