Час спустя на повороте дороги, где кончались владения Гортензии, она стояла, держа за руку сына и глядя вслед тяжелой карете черно-желтого цвета, в которой она проделала такой длинный путь по дорогам Европы. На этот раз карета уезжала без нее, и хотя это был ее собственный выбор, сердце все равно сжималось. Когда ей снова доведется встретиться со своей подругой, которая стала для нее почти сестрой?
Вдали поднимался столб пыли, и все еще слышны были топот копыт и звон уздечек. Вскоре Гортензия видела лишь пыль на дороге, которая опустела. Она вытерла слезу и сильнее сжала ручонку ребенка. Он взглянул на мать.
— Уехала? — спросил он.
— Да, мой дорогой! Тетя Фелисия уехала. Но она еще приедет.
Ребенок уже хорошо говорил, и это умиляло Гортензию. Теперь было так приятно болтать с сынишкой… Они медленно, в ритм маленьких шажков Этьена, вернулись к дому, где его подхватила на руки Жанетта.
— Мне бы хотелось увидеть вашего дядю, — сказала Гортензия. — Вы не знаете, где он?
— Дома, госпожа графиня. Он, наверное, занимается счетами. Он говорил, что все утро будет ждать вас…
Действительно, Франсуа Деве ждал Гортензию. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, глядя на дорогу, идущую к дому. При виде молодой женщины он снял свою черную шляпу, которую, как и все овернцы, почти никогда не снимал, и стоял с непокрытой головой.
— Вы знали, что я сейчас приду, Франсуа? — спросила Гортензия.
— Я слышал, как отъезжала карета вашей подруги, госпожа Гортензия. И знал, что вы скоро вернетесь…
И я вам за это очень благодарен. Вы хотите говорить в доме или пойдем погуляем?
— Пожалуй, пойдем в дом. Я уже гуляла с графиней Морозини. Нам очень понравился ваш сад, Франсуа. Мне кажется, что с каждым годом он становится все лучше…
— Он ждал вас, как и все мы. Не хотелось вас разочаровывать…
Что сейчас и произойдет? Чтобы написать мне такое письмо, у вас были основания… Мои дела плохи, не так ли?
Они вошли в длинную комнату с низким потолком в самом центре дома, где Жанетта поддерживала монастырскую чистоту. Длинный стол из каштанового дерева, деревянные шкафы для одежды и сундуки, скамейки по обе стороны очага поблескивали в полутьме как шелковые. Все части камина были начищены и блестели как золотые, а на столе красовался большой букет голубых китайских астр. Пахло дымом из камина, пчелиным воском и свежеиспеченным хлебом.
Франсуа подвинул Гортензии одно из деревянных кресел, которые когда-то сделал его дед и на котором красовались подушки из зеленого полотна, сшитые Жанеттой. Гортензия со вздохом опустилась в кресло Этот вздох выражал ее усталость и беспокойство. Она с тревогой бросила взгляд на деловые книги, разложенные на столе. Франсуа перехватил его и улыбнулся.
— Что касается дома и фермы, могу вас заверить, что все идет хорошо. Мы собрали небывалый урожай на возвышенности, что касается скотины…
— Франсуа! Не тяните. Вы не послали бы мне такое письмо, если бы речь шла об урожае трав или скотине. Речь, конечно, идет о Жане, и я горю нетерпением поскорее узнать о нем. Почему вы ничего не писали о нем в своих письмах? Или…
— Он просто запретил мне писать о себе, мадам Гортензия. Он не хотел, чтобы я что-либо писал вам в таком роде… Он думает, что вам надоело здесь и что вы уехали, чтобы больше не возвращаться…
— Он что, в своем уме? Как можно думать, что я брошу своего ребенка? Нашего ребенка?
— Я имел в виду, не возвращаться к нему…
— Но ведь он читал мои письма? Он хорошо знает, что я люблю его. Почему же он не отвечал мне?
— По тому же самому, о чем я вам говорил. Жан считает, что ваше чувство к нему было всего лишь капризом… что вы не можете жить вместе, вот почему вы предпочли уехать…
— Но это он покинул меня! Это он вдруг решил уехать в Лозарг под предлогом, что Годивелла там осталась одна. Что за объяснение! Он считал, что ей что-то грозит…
— Тут есть доля правды. После пожара о Лозарге много говорят. И много плохого. Люди говорят, что там привидения, что замок проклят. И Жан, и Годивелла запрещают подходить к нему…
— Какая чушь! Не понимаю, зачем Жану и Годивелле поддерживать эти слухи? Впрочем, меня это не интересует. Мне важен только Жан. Он знает, что мне никто не нужен, кроме него. Он прекрасно знает, что, несмотря ни на что, я собиралась выйти за него замуж.
Я даже сказала ему…
— Что вы ждете ребенка? Я знаю. Видите ли, мадам Гортензия, мне кажется, что именно это и было ему особенно тягостно. «Она меня однажды обманула, — сказал он мне. — А я так верил ей, считал ее такой чистой… Почему бы ей и снова не обмануть меня?» То, что вы уехали, чтобы помочь своей подруге, это он понял.
Но в то, что вы отправились за ней на другой конец Европы, в это он не поверил…
— Что же он подумал? Что я отправилась вслед за мужчиной?
Франсуа не ответил, но его застывшее лицо говорило само за себя. Сделав над собой усилие, Гортензия удержалась от слез, готовых вот-вот покатиться из глаз, но голос ее задрожал:
— Разве он так плохо меня знает? — горько произнесла она.
