– Нормально, Танюш, – быстро произносит ее отец и бросает на меня опасливый взгляд. – Ты чего выскочила?
– У тебя давление было, я переживала.
– Нормально все, – бросает он слегка раздраженно. – Возвращайся к себе.
В каком-то странном порыве, поддавшись отчаянию от того, что эта красавица сейчас исчезнет из поля зрения, делаю шаг к ней и протягиваю руку.
– Алексей Громов, – представляюсь.
Ее спокойное до этого лицо перекашивает гримаса брезгливости. Я вижу, как Татьяна пытается взять себя в руки и старается не слишком открыто демонстрировать свое пренебрежение. Но ее глаза очень ясно выражают ее ко мне отношение.
Опускаю руку и сжимаю ее в кулак. Чувствую, как во мне поднимается раздражение и злость на эту недотрогу. То есть, пользоваться моими услугами не зазорно, а пожать руку – да? Это что еще за акт протеста?
Первый порыв – свалить из этого дома. Пускай Журавлев со своей норовливой дочкой сами решают свои проблемы. Будет ее Плюханов драть против ее воли – значит, так ей и надо. Но, как только перед глазами встает картинка того, как он это делает, по телу прокатывается волна протеста. Как будто эта девочка уже принадлежит мне, а мое трогать никому не позволено. Но как же, черт побери, хочется научить ее манерам!
– Таня, – тихо, как будто с нотками предостережения произносит ее отец. – Невежливо не поздороваться с гостем.
– Добрый вечер, – недовольно бросает Татьяна и, развернувшись, скрывается в недрах дома.
– Вы ее простите, Алексей Валерьевич, – говорит ее отец, заставляя меня повернуться в его сторону. – Таня очень переживает. Места себе не находит. Вот и ведет себя так… неподобающе. Пойдемте?
Мы заходим в кабинет Журавлева. Он закрывает за нами дверь и предлагает мне присесть в большое кожаное кресло. Сам размещается в таком же, стоящем чуть в стороне.
– Могу я предложить вам чай или кофе?
– Спасибо, я ненадолго. У меня сегодня отец умер, хочу быть рядом с мамой.
– Да что вы говорите? – восклицает Журавлев. – Какая беда. Примите мои соболезнования, – качает головой.
– Спасибо.
– Я могу прийти на похороны?
– Можете. Мой помощник вышлет вам необходимую информацию.
– Ах, как жаль, – вздыхает Журавлев. – Мы ведь после службы и виделись только раз. Он как раз вернулся с очередной миротворческой операции. Хотели встретиться посидеть, да он так и не ответил на мой звонок. Вот жизнь какая бывает. Галочка, наверное, расстроена. Она так его любила! А он! Проходу ей не давал. Все оберегал, никому не разрешал смотреть на свое сокровище.
– Перейдем к делу, – пресекаю причитания, потому что не хочу сейчас говорить о моем отце, которому самое место там, куда он отправился.
– Да, конечно. Я так понимаю, вы подумали над моей просьбой?
– Подумал и поговорил с Плюхановым.
– Он согласился отстать от моей дочери? – Качаю головой, а брови Журавлева скорбно кривятся. – Что же тогда делать?
– Я готов взять ее под свою защиту, но это возможно только при одном условии.
– Каком же? – сглотнув, Журавлев впивается в меня взглядом.
– Если Татьяна станет моей женой.
Он мог бы даже ничего не говорить. Все его чувства написаны на лице. Шок, отвращение, даже ужас.
– Но как же?.. – бормочет он, глядя на меня широко распахнутыми глазами. – Она же совсем юная. И не готова… Да и вас не знает…
Я встаю с кресла. Дальше слушать я его не намерен. Рано или поздно в своих размышлениях он дойдет до того, что я недостоин его дочери. А это я выслушивать точно не собираюсь.
– Если вы или она не согласны, я умываю руки. У вас сутки на раздумья. Свадьба через неделю.
– Зачем же так поспешно? – Журавлев вскакивает следом за мной.
– Затем, что защита ей нужна уже сейчас, а не через месяц или два. Думайте. В течение суток жду ваш ответ. Если вы со мной не свяжетесь или дадите отказ, дальше вы с Плюхановым сами. Доброго вечера.
Даже не протянув ему руку для пожатия, разворачиваюсь и ухожу из этого дома. Перед самым выходом бросаю взгляд на коридор, в котором скрылась Татьяна. Сначала там пусто, но через секунду из-за угла показывается ее голова, а потом, заметив меня, резко скрывается. Хмыкнув, выхожу на улицу и сажусь в машину. Откидываю голову на подголовник и прикрываю глаза.
– Едем домой, – командую водителю, и через секунду машина трогается с места.
Вот нахера мне все это, а? Еще и свадьба так быстро после смерти отца. Люди могут не понять. Но какое мне до них дело, если ладони чешутся, так сильно мне хочется наказать строптивую интеллигентку?
Татьяна
Как только Громов покидает наш дом, я прилипаю к окну, чтобы убедиться, что его устрашающая черная машина наконец покинула наш поселок. Выдыхаю, едва красные огни габаритов скрываются за поворотом, и присаживаюсь на подоконник.
Прикрыв глаза, делаю еще один глубокий вдох.
Громов красивый. В смысле, той мужской красотой, которая не поддается банальным описаниям. Даже я – будущий филолог – не могу подобрать слова для того, чтобы описать его внешность. Она как будто стирается за общим впечатлением от этого мужчины.
