— Помоги, брат — как-то сказал Гаркун — Ты же земляк. Я хочу переписываться с тремя «заочницами». Так называли девчонок, которых никто из нас не видел, но они решили писать в армию незнакомым солдатам. Чтобы дружить и, может быть, выйти замуж. Интернет для таких придумали потом. Но, по сути, всё уже было и раньше. — Я достал адреса, но что писать, не знаю, — стеснялся Гаркун — Ты грамотный, надиктуй, а я запишу.
— Жалко что ли? — подумал я и согласно кивнул головой. Товарищам по судьбе надо помогать.
«Дорогая Татьяна, меня очень тронули строки Вашего письма. Так о себе может писать только очень хорошая девушка. Видно, что Вы из таких…»
Письма, хотя и разные, мы написали быстро. Писал я, а он переписывал. Потом еще. Но вскоре Гаркун уже не попросил, а потребовал новое послание. Я предложил сделать это попозже. Но он настаивал. И даже обиделся всерьез. Настолько, что полез в драку. Впервые и единственный раз в армии, неожиданно, мне пришлось бить в морду и отмывать от кровянки свою.
Но стало понятно, что ты снова должен: не только вышестоящей, где-то далеко дома, решающей, как нас побольнее дрючить, нечисти. Не только отбросам, всплывающим наверх, чтобы болтаться в проруби власти и топить других. Но и кому-то совсем близко. Рядом оказавшемуся. По виду и обстоятельствам места, такому же. Собрату.
И всё, потому что помог. Даже в мелочах. И значит, подпустил. А, помогая, ты распахиваешь руки, но оголяешь сердце и лицо. И становишься уязвимым и обязанным делать это снова. Поскольку готовность помочь другому, как правило, принимается за слабость. А слабость наказуема всегда. Как и добро, проявленное бездумно. Неразборчиво, как поспешный почерк.
Вот и выходит, что дающий нередко платит трижды, если не смотрит — кому: и своей помощью, и отданным временем, и, наконец, собой.
Как ни обидно признать, но и поэтому тоже люди придумали для общения друг с другом деньги. И никаких вопросов и обид.
Гаркуна я больше не видел. Точнее, не замечал. Как и другие. Не специально. Просто есть люди, которых нет. Он вернулся в свое состояние затишья и страха. Дожидаясь, похоже, большой любви на гражданке с неумными «заочницами», желающими встретить иных ребят, чем те, что вокруг. И выйти замуж. И жить долго и счастливо. И даже умереть в один день.
Как прописано в книгах с названием «сказки». Потому они и вечные.
А не уставы, инструкции и, тем более, законы. Опасные для человека, как погоны дурака. Потому они и временные. Но на нашу жизнь хватит.
Ребята тогда, вернувшись с работ, после отбоя пожарили подмерзлую и потому сладковатую картошку в огромной сковороде. Потом еще, в ней же. Никто ничего не спрашивал и не замечал. Мало ли, что у кого разбито. Заживет. Реальность нас не интересовала. Только будущее. Никто ничего не делил. Каждый брал себе, чтобы оставить другим. Но тем, кто в незримом круге. Так, кругами и строится жизнь.
Остальные, в большинстве, лежали, укрывшись с головой одеялами. Они уже видели свои сны и себя, у картошки, за сковородой. Дома. Или здесь же, но когда придет их время. Короче, всё, как у людей.
Когда я вырасту, то стану маленьким. И незаметным…
Тогда, в Нью-Йорке, я совершил преступление. Но не знал об этом. Даже не задумался. Тот, кто думает, не совершает ничего. А у меня дела вроде шли нормально. Подворачивались неплохие варианты с лучшей и вышеоплачиваемой работой. Но я отказывался.
— Странные вы, русские, — уважительно пожимали плечами друзья американцы. Большинство из них, даже малознакомые, старались во всем поддержать и помочь. Не деньгами, это смешно и унизительно. Но в главном — с работой. Впрочем, и русские были, как правило, такие же. И поляки, оказавшиеся вне дома. И индийцы.
Жизнь подбрасывала удобные и относительно денежные варианты, но в этом для меня была ловушка. Утонуть в чужом болоте. Победно, при всем своем, то есть при зримом заработке. Но дешево.
На жизнь мне и так уже хватало: небольшой, но свой кабинет в «Комитете абсорбции эмигрантов». И редактура журнала «Новый американец», выродившегося из одноименной неудачной и короткой попытки малоизвестного, но живого и талантливого Сергея Довлатова как-то прорваться в этом глухом, но вечно орущем мире. И копеешные, но набегающие отовсюду гонорары. Под псевдонимом Юрьев. Его и знали. Своя фамилия оставалась только для частной жизни. Но тогда, к текущему заработку реального выживания какая разница, как и где зовут? И даже — куда.
А я хотел только своего. То есть работу по специальности. Причем, в Лондоне или в Вашингтоне. Так и получилось. Легко, впрочем, потом сказать — «потом».
Берегите себя. Всё остальное проходит.
