...Тяжесть, словно гигантская рука, с неимоверной силой придавила меня к полу. Я увидел прямо перед своим лицом серые выщербленные доски помоста. Совсем близко. Штанга сжала меня так, что рот свело судорогой, и он съехал в сторону. Дышать! Невозможно дышать!
Гриф с прокладкой из ваты глубоко втиснулся в спину.
Бросить!
Нет! Нет! Поздно!
В глазах не сумрак. В глазах ночь! Кровь кипит. Раскаленная, обжигает.
Тело больше не мягкие мышцы и податливая плоть. Я слит из железа.
Что это?!
Руки рвануло в стороны. И... тяжести нет. Легко! Звон и грохот! Тупые удары и треск! Падаю назад.
Почему назад?!
Железный скрежет.
Одинокое металлическое дребезжание.
Тишина. Это гриф. Не выдержал металл — лопнул возле втулки. Гора сваленных дисков, проломленные зубастые половицы, щепки, куски штукатурки.
Оседает белая пыль.
Я сижу на полу.
В окна с тополей плывет пух. Кружится по залу. Бесшумно ложится на пол.
1960 г.
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
В. Маяковский
«На ночных дежурствах всегда найдется свободное время, — подумал надзиратель. — Гуляй по коридору — и все дела. Выстави стул на порог и спи».
Он снял галстук и бросил на стол рядом с фуражкой. Ослабил ремень на брюках. Вытащил стул поближе к дверям. Сел.
Тихо. Потом уловил гудение труб отопления и легкое потрескивание электрической лампы над дверью.
Ночные дежурства лучше дневной суеты. Вызовы, приемы новичков, драки. Особенно хлопотно в банные дни. А ночью никто не надоедает. Спать все хотят.
Подошел к вешалке. Вытащил из кармана форменной тужурки журнал. Нащупал плоский флакон с водкой. Взглянул на часы и решил: не стоит. Взбодрит, а потом навалится сон, хоть на пол ложись. Уже было так. Хорошо, что дежурный с третьего этажа свой парень. Разбудил — и ни звука.
«Зайду к нему поболтать. Посмотрю журнал и зайду». Надзиратель сбросил ботинки и развалился на стуле. «Тропс», — прочитал он название журнала вслух. — «Тропс». У него была смешная привычка читать наоборот названия фильмов, газет, компаний и вообще все слова, особенно те, что красуются на фасадах домов.
«Ого! Быстро обернулся Шапиро. Месяц. — Он прикинул в уме. — Нет, ровно двадцать дней. Недаром говорил, что материал на колесах и дело за фотографией. О, снимок ничего!»
Это была обычная журнальная фотография и даже не во весь лист. На гладкой меловой бумаге был запечатлен просторный плац, не то с выгоревшей, не то вытоптанной жухлой травкой и пыльными плешинами. Рослый, сбыченный человек, расставив ноги попрочнее, склонился к штанге. Сбилась на затылок фуражка с кокардой. Набок съехала большая связка ключей. Поодаль на скамейке сидят стриженые парни с белыми полосками вместо глаз. Чтобы скрыть преступников. Своеобразная тюремная этика.
Из аккуратного словесного ручейка под снимком вытекало, что человек в форме — знаменитый Король, неоднократный чемпион мира и спортивная гордость нации.
— Мерси, Орипаш, мерси боку. — Он остался верен привычке выворачивать слова наизнанку, даже фамилии.
Как случается с людьми, о которых часто писали, он сначала бегло просмотрел всю статью, чтобы уловить смысл. И лишь потом углубился в нее по-настоящему.
