Убранство комнаты поражало величественной роскошью. Отменный вкус сквозил во всем – в бесценных персидских коврах на полированном полу, в занавесях из чуть выцветших старинных тканей, в глубоких уютных креслах, так и приглашавших погрузиться в их мягкие недра, в тех облагороженных временем украшениях, расставленных то здесь, то там, наконец, в великолепных резных потолках мореного дуба. И все же самым изысканным, самым утонченным и самым благородным объектом в этой удивительной гостиной был некий джентльмен, задумчиво и томно склонившийся над книгой в глубоком кресле у камина. Его внешность, даже на самый придирчивый взгляд, поражала благородством и достоинством, печатью которых отмечены лишь лучшие представители рода человеческого. Высокий и стройный, джентльмен этот был одет так, как одевается человек, заботящийся только о том, чтобы избежать вульгарности в деталях своего одеяния. Костюм же, являвшийся истинным чудом портновского искусства, в свою очередь отвечал ему взаимностью – он сидел на джентльмене столь отменно, что не оставалось никаких сомнений – и сюртук, и гетры, и галстук попросту влюблены в своего обладателя. Джентльмену было лет сорок. Густые вьющиеся волосы обрамляли узкое, точеное, холодно-спокойное лицо, единственным недостатком коего являлась некоторая преувеличенность указанных черт. С другой стороны, это бледное лицо можно было бы назвать чрезвычайно внушительным, если бы не излишняя мягкость чувственного рта, не тусклость взгляда и не общая утомленность, сквозившая в облике этого господина. И действительно, сэр Энтони Эшли Джон де ла Поул Вэйн-Темперли Мармадьюк имел наружность, в точности соответствующую содержанию, а именно, он был последним и самым блестящим представителем в длинной веренице истинных джентльменов. Ему до смерти наскучило все и вся, и прежде всего ему чертовски надоела его собственная персона.
Так сидел наш замечательный джентльмен у камина, вяло склонившись над страницами старой книги, когда в дверь мягко и вкрадчиво постучали. Через мгновение в гостиную осторожно ступил человек, своими манерами и видом чрезвычайно похожий на представителя славного сословия джентльменов, но на самом-то деле таковым не являющийся. Он беззвучно притворил дверь, учтиво кашлянул в кулак и склонил свою респектабельную голову в почтительном и вместе с тем полным достоинства поклоне, ожидая, пока сэр Мармадьюк, поглощенный книгой, не заметит его присутствия. Тот поднял глаза.
– В чем дело, Пэкстон?
Имитация джентльмена склонила голову с безукоризненным пробором еще ниже и пробормотала:
– Доктор Роберт Уотерспун, сэр. Вы дома, сэр?
Сэр Мармадьюк утомленно вздохнул, заложил страницу тонким пальцем и вяло кивнул головой. Пэкстон неслышно удалился, затем появился вновь и торжественно объявил:
– Доктор Уотерспун!
Не успел он еще закрыть рот, как целомудренный покой гостиной был нарушен низеньким, чрезвычайно коренастым человеком. Человек топал ногами, звенел ржавыми шпорами, хлопал разметающимися во все стороны полами сюртука, словом, производил неимоверный шум. Тяжело дыша, он швырнул в ближайшее кресло хлыст и потрепанную шляпу, но промахнулся. Нимало не смутившись, человек двинулся прямо на сэра Мармадьюка, не иотрывавшего от него несколько потрясенного взгляда. Широко растопырив локт, он схватился волосатой ручищей за небритый подбородок.
– Язык! – прохрипел посетитель.
– Мой дорогой Роберт! – в ужасе воскликнул сэр Мармадьюк.
– Покажи язык!
– Мой милый Роберт!
– Пульс! – В мгновение ока рука сэра Мармадьюка оказалась в плену огромных лап доктора, и опытные пальцы бесцеремонно забрались под кружевную манжетку. – Так, теперь язык! – рявкнул доктор.
– Что случилось, Роберт? Ты ошибаешься, я…
– Ничуть, Тони, ничуть! У тебя разлитие желчи! Печень! Ты слишком много ешь! И слишком мало двигаешься!
– Боже! – сэр Мармадьюк мягко, но решительно высвободил свое запястье и пожал руку гостю. – Ради Бога, Роберт, присядь и дай мне вставить хоть слово.
– Желчь! – снова рявкнул Уотерспун и бухнулся в кресло. – Прописываю тебе скакалку! Порастрясешь печень – прочистишь каналы…
– Роберт, я хотел бы посоветоваться с тобой по поводу молодого Беллами, твоего крестника…
– И твоего племянника, Мармадьюк!
– Верно, будь он неладен! Я слышал, у молодого повесы опять неприятности?
– Неприятности?! Он исчез! Этот малый попросту удрал!
– Ты хочешь сказать – он в бегах?
– Именно, Марми! Прихватил денежки и улизнул. Во всяком случае, так написал мне Торнберн.
– А, Торнберн – самый блестящий из деловых людей…
– Да, и живой, как вяленая селедка!
– Мой дорогой Роберт! – сэр Мармадьюк вскинул белую руку в протестующем жесте. – Неужели?
– Безусловно! – яростно тряхнул головой доктор. – Этот Торнберн только и знает, что скрипеть пером. Мумия, вот и все! А Руперт Беллами, дьявол бы его побрал, молод и дик, как жеребец. Так может ли засохшая мумия справиться с жеребцом? Нет! И снова – вот и все!