Сэр Мармадьюк открыл глаза и с удивлением обнаружил, что лежит на мягком ложе из мха и листьев папоротника, веточки вереска сверкают бриллиантами росы, солнце пронзает изумрудный полог своими лучами, а птицы возносят новому дню радостную песнь. Евы-Энн нигде не было видно. Сэр Мармадьюк задумчиво потрогал подбородок, и с некоторым беспокойством обнаружил колючую щетину. Ему тут же страстно захотелось очутиться в руках своего лондонского парикмахера.
Послышался шорох. Сэр Мармадьюк приподнялся. Сквозь зеленую листву он увидел, что по тропинке идет Ева с кувшином в одной руке и каким-то свертком в другой.
- Доброе утро, Джон! - улыбнулась девушка.
К великому изумлению джентльмена она выглядела очень свежей, все в ней сверкало опрятностью - от стройных лодыжек до локонов, выбивающихся из-под шляпки.
- Как тебе спалось, Джон?
- Неплохо! - Он с ужасом подумал о своем небритом подбородке и мятом сюртуке. - Из моего ответа следует неловкий вопрос: я храпел?
- Изредка, Джон! - совершенно серьезно ответила девушка, но на щеках ее заиграли лукавые ямочки. - А вот и завтрак - молоко, хлеб и масло, все очень свежее!
- Но откуда?
- За лесом есть ферма. Ты удовлетворишься столь скромным завтраком, Джон?
- Сама амброзия не сравнится с ним, мое дитя! Но ты выглядишь так опрятно, Ева-Энн, - в голосе его прозвучала невольная зависть, - а я...
- Недалеко протекает ручей, а гребень всегда со мной.
- Ну что за женщина! Может, у тебя и бритва найдется?
В ответ она звонко рассмеялась. Сэр Мармадьюк улыбнулся, ему казалось, что даже птицы запели еще веселее.
- Как хорошо проснуться таким чудесным утром и услышать твой веселый смех, Ева-Энн. - Он вскочил и отправился к ручью. Потоптавшись на берегу, он наконец опустился на колени и неловко умылся, найдя эту процедуру весьма неудобной, но освежающей. Кое-как вытеревшись носовым платком и расчесав влажные пряди гребнем Евы-Энн, он двинулся назад, всецело поглощенный мыслями о еде. Завтрак был уже готов - две кружки внушительных размеров, наполненные до краев, высились посреди белоснежной салфетки, вокруг были разложены ломти хлеба, щедро намазанные маслом.
- Ты любишь хлеб с маслом? - спросила Ева, с некоторым беспокойством глядя на груду бутербродов.
- Не знаю.
- Они не слишком толстые, Джон?
- Это лишь придает им еще большее очарование.
- Ты голоден?
- Как волк!
- Тогда я нарежу еще хлеба, так как я тоже ужасно проголодалась.
Вскоре, расположившись под деревом они принялись за еду. Сэр Мармадьюк с приятным удивлением обнаружил, что свежий хлеб с молоком в такой обстановке может быть столь же аппетитен, столь же вкусен и куда менее навязчив, чем самое искусно приготовленное и умело приправленное блюдо.
О вы, Искушенные Гурманы, Знатоки Гастрономии, чьи пресыщенные и изнеженные неба каждое новое блюдо призвано ласково щекотать, уговаривая попробовать себя, вы, для кого хлеб с маслом всего лишь неприятные детские воспоминания, о, если бы вы могли испытать счастье голода, то удивительно состояние, когда рот наполняется слюной при одной мысли о еде, если бы вы хоть на краткое мгновение могли оказаться на месте безупречно воспитанного джентльмена средних лет и видеть, как Ева-Энн проворными взмахами ножа намазывает на хлеб желтое масло, наблюдать, как эта рука разрезает хрустящую хлебную корку, как блестящие глаза лукаво взглядывают из-под полей шляпки и словно спрашивают:
- Еще кусочек, сэр?
Тогда бы вы, конечно же, ответили так же, как отвечал наш герой.
- Спасибо, пожалуй.
- Осталась лишь одна горбушка, Джон!
- Удивительно! - воскликнул сэр Мармадьюк. - Мы съели целый каравай, невероятно!
Когда с завтраком было покончено, Ева аккуратно сложила салфетку, с сомнением взглянула на пустую посуду.
- Эти кружки - не слишком-то удобный груз! Меня заставили их купить, а теперь...
- Сколько они стоили, дитя мое?
- Хозяйка просила шиллинг, но удовлетворилась восемью пенсами, но и это слишком дорого.
- В самом деле? - улыбнулся сэр Мармадьюк. - С этого момента, Ева-Энн, расплачиваться буду я. А что касается этих кружек, то давай попросту оставим их здесь.
- Но, Джон, восемь пенсов! Оставить здесь...
- Все лучше, чем нести с собой.
- Как жалко! - вздохнула она.
Бросив последний взгляд на гостеприимное дерево, они тронулись в путь.
- Почему ты все время молчишь, Ева-Энн? - спросил Мармадьюк спустя некоторое время.
- Я думаю о том, что сейчас творится дома и в Уисборо Грин. Они, наверное, уже обнаружили его.
- Не стоит изводить себя подобными мыслями, дитя мое.
- Ах, Джон, я не могу об этом не думать. И все-таки будь что будет! Я готова к самому худшему. Этой ночью Господь ответил на мои молитвы и дал мне силы бесстрашно перенести все, что будет ниспослано мне судьбой. Все до самого конца, все, даже виселицу. Но хватит об этом. Как твои бедные израненные ноги, Джон?
- Мои ноги? - он обернулся и взглянул в ее безмятежно-чистые глаза.
- Твои сапоги все еще натирают?
- Нет, нет, Ева. Да даже если это и так, то тут уж ничего не попишешь.
- Ты должен купить другие, Джон, и как можно скорее.
