Атаман насмешливо зыркнул на Дмитрия:
— Сам не приду. А вы уж делайте со мной, чо хотите.
Между тем жизнь в станице шла своим чередом. Шальной ветер перемен жарко дышал встречь и пьянил казаков. Взъерошились, загоношились, ополоумели от сознания собственной силы, по всякому поводу и даже без повода собирались на сходы, где, чадя махрою и безбожно ругаясь, и проводили все свое досужее время. Может, когда б и сделали себе какую передышку от митингов и собраний, да уж больно баламутила людей падкая на самые решительные меры уездная газета. Вездесущие и дотошные ее селькоры выискивали жуликов в многолавках, яростно обличали богомолок и самогонщиц, выводили на чистую воду кулаков и подкулачников.
Читали газету от первой буквы до последней, не пропуская ни одной строчки. По ходу чтения комментировали газетные статьи, многозначительно переглядывались: не пора ли, мол, и нам всерьез заняться станичною многолавкой, не пора ли критиковать председателя Гаврилу — в других селах вон как пушат председателей, аж перья летят, а нам что, рот заткнули? Или прочитали казаки, что в одной из соседних волостей исполкомовский конюх не бережет сено, часть сена у него попадает в навоз, так всею станицей направили в свою волость протест по этому возмутительному случаю и настоятельный совет присмотреться как следует и к своему конюху, потому что таким манером можно запросто загубить всю мировую революцию.
Беднота брала верх. С каждым днем ее голос становился громче и увереннее. Делясь между собой последним куском хлеба, она мечтала о вселенском благоденствии, о счастье для всех, когда у каждого будет добрая одежка и обувка и люди станут хлебать щи из золотых мисок. Уж если буржуазия хлебала из серебра, то почему бы трудящимся не поставить на стол золото, добытое собственными руками? Всего достоин трудящийся гражданин, потому как на нем, сердешном, вся земля держится!
Богатеи говорили теперь вполголоса:
— Сопаткой не вышли. Да и на каждую золотую миску надо пригоршню десятирублевиков!
Тогда дружно поднимали рев сиплые бедняцкие глотки:
— Наша сопатка даже самая обыкновенная! Не хуже вашей!
— Зачем десятирублевики? Золото есть и в кирпичах. Слитками называется!
— Вот погодь, придет Ванька Кулик, получишь свой слиток! Он те даст слиток! — не выдержав бедняцкого напора, кричали подкулачники.
Станичная голытьба цепочкой потянулась в партячейку. Пришла проситься в партию и приволокла за собою мужа малокровная Антонида. Секретарь волкома партии, что случился на ту пору в Озерной, долго советовался с беднейшими казаками, как быть. Дай волю такой — в момент разгонит и осрамит всю станичную ячейку. Наконец озадаченный очкарик поехал в уком и, слава богу, получил там все необходимые разъяснения. Может, что было и не так, только Антонида оказалась в партии, а с мужиком ее решили повременить, приняв во внимание его частые и не знающие меры запои.
О Соловьеве говорили редко и мало. Держался он от Озерной далеко — ходил по тайге и по самой грани тайги. Массовых убийств, как прежде, уже не было, хотя то в одном, то в другом месте случались ограбления почтальонов, налоговых инспекторов и многолавок. Банда рассыпалась на мелкие шайки, которые сравнительно легко просачивались в степь через нечастое сито красноармейских заслонов.
Рискованная поездка Дмитрия в банду, казалось, не могла дать ощутимых результатов. Хакасы действительно не понимали или слабо понимали по-русски, где им было разобраться в текущем моменте, в котором толком не разбирались и довольно грамотные люди, о чем писалось в той же уездной газете.
И все-таки определенный прок от поездки в банду был. Пусть не все, но некоторые бандиты почуяли, на чьей стороне сила. То один, то другой стали возвращаться к своим семьям. Слухи о возвращенцах приходили из многих сел. Бандиты сдавались на милость советской власти, ссылаясь при этом на подходящие слова комбата Горохова, на его обещание сохранить им жизнь, а еще добавляли — свободу, раз они никого не убили.
Так оно поначалу и было: сдал оружие и дыши себе вольно, ступай на все четыре стороны, никто тебя не задержит, никто не потащит в тюрьму. Больше того, в селах вчерашним бандитам старались всячески помочь налаживать свое хозяйство, а у кого не было собственного двора, тех старались определить в работники на более выгодных для них условиях. Банда неуклонно таяла, как снег весною.
И вдруг в Озерную приехала Сима Курчик. Вечером, когда станица уже затихала, по улице, скрежеща колесами, пронесся ходок, запряженный парой горячих коней. Ходок остановился у ворот сельсовета, а пыль еще долго крутило по пустынной улице. А потом прискакали трое конных, они были из Симиной же группы, и тоже в кожанках.
Вскоре Дмитрия пригласили в сельсовет. В махорочном дыму он разглядел склонившегося над столом Гаврилу. Чумной со сна председатель разглядывал карту. В карту же смотрела и сидевшая напротив его Сима. Ее смуглое лицо казалось при свете лампы желтым, как охра, оно было мужественным и сосредоточенным.
— Садись, — грубо сказала она, заметив вошедшего Дмитрия.
