Иван через силу усмехнулся. Занозистым был характер у Антониды, таким и остался. Ее грубоватая прямота портила людям кровь, но тут уж ничего не поделать — ее терпели, ей уступали, чтобы только не попасться на Антонидин язык.
— Говорит, попрошу прощения. Так, Сашка?
Соловьенок шмыгал носом. Эта затея ему явно не нравилась, но не пойти сюда с атаманом он не мог — таков был приказ Соловьева.
— Чего молчит? — удивилась Антонида.
— Робок больно.
— В жисть не поверю. Бандит же!
Второй раз слышал Иван от нее это обидное слово, и ему было нелегко его слышать, у него сейчас загорели уши, но он промолчал. Знает же Антонида, что играет с огнем, а не может утихомириться, хочется ей казнить Иванову душу и потом посмотреть, что же получится из этого. Ну, если хочется, пусть казнит, Ивану не жалко себя, потому как все для него обратилось в прах: и детские привязанности, и юношеские мечты, и первая любовь, и вся-вся его жизнь.
— Досадное недоразумение, — выдавил из себя Сашка.
— Брось ты! — Антонида махнула рукой. — Погубители вы народные!
Сашка с облегчением вздохнул, глядя на атамана:
— Я свободен, Иван Николаевич?
Соловьев кивнул на дверь, и Сашка исчез. Антонида прыснула ему вслед:
— Где только и понасобирал их? Эх, Ванюха, синее ухо…
— Старики вымерли, нас не дождались. Где взять иных?
Иван наблюдал, как Леонтий медленно, словно колдуя, разрезал черемуховый пирог. Это продолжалось долго. Наконец Леонтий хмуро взглянул на жену:
— Не жмись, Антонида.
Соловьев положил на подоконник папаху, расстегнул пуговицу куртки. В этой знакомой избе он чувствовал себя привычно. Без стеснения взял кусок пирога и потянул в рот.
— Погоди-ка, Иван, — остановил Леонтий. — Выпьем. Не жмись, Антонида.
Она запереставляла на полке кружки и пузырьки, достала бутылку настойки, но не выставила ее на стол, а, прицеливаясь, отлила в одну стопку, в другую.
— Живем не хуже, — оглядываясь на Ивана, похвасталась Антонида. — Пьем, едим.
— Ну да. Партейная. Отчего не жить, — согласился Иван, хотя в избе видел все то же кричащее убожество, что и много лет назад: облупившиеся стены, горбатый прогнивший пол, покатый на один бок, и ссохшаяся, как древняя старушка, глинобитная печка. Ничего нового здесь не было, даже занавески на окнах висели еще с довоенной поры — Иван помнил их первоначальную расцветку, о которой теперь можно было только догадываться.
— Слава богу, живу, — сказала она, подавая наливку.
Иван усмехнулся. Большевики-то не верят в бога. Другого партийного за упоминание имени божьего исключат из ячейки, а вот Антониде все сходит, потому как одна она такая на всю губернию.
— Про меня в ячейке был разговор? — спросил Иван.
Антонида отрицательно покачала головой:
— А чего говорить? Давно отрезанный ломоть.
— Потому и могли.
— Нет, — сказала она.
— Врешь! Сука ты, Антонида!
— Эх, Ванька, Ванька! У нас и без тебя заботушки невпроворот. Да и не бедокурил ты в Озерной. Чебакам доставалось — это правда. А что до Улени, то повесить бы тебя за нее, разорвать, бандита, на мелкие кусочки! Антихрист ты и кровопийца! Да как ты только мог! Как посмел!
— Не был я тамако! — до хруста сжав кулаки, сказал он.
— А этот? — она показала на дверь, имея в виду Сашку.
— Тебе не все ли едино?
— Будут судить вас — с каждого спросят. А тебе, Ваня, отмерят большой мерой.
Казалось, все сказано. Однако Антонида посчитала разговор незаконченным. Она должна знать, долго ли Соловьев намерен жить в раздоре с людьми.
— И как тебя угораздило, Ванька? — в гневном возбуждении вздохнула она.
Соловьев выпил махом, даже не чокнувшись с Леонтием, и съел кусок мягкого пирога. Сказал с обидой, не переставая жевать:
— А они как со мною? Слышала про Чебаки?
Он по-свойски пожаловался Антониде, но сразу же заметил, что не нашел в ее душе никакого сочувствия. Она с ледяным равнодушием глядела на него, и ему стало муторно от этого взгляда.
— Я же сдаваться шел! На полное замирение!..
Она чуть привстала и молча подвинула к нему табуретку, на которой сидела. И было в этом жесте что-то доверчивое, трогательное, материнское, чего не мог не оценить Иван, и тогда он, давясь словами, сказал:
— Уезжаю совсем.
— А этих, — Антонида снова показала на дверь, — оставляешь на кого?
— У них своя голова.
— И куда же ты? К китайцам?
— Куда-нибудь, — неопределенно ответил он, всматриваясь в невидимую на столе точку.
— Давай-ка еще! — выкрикнул Леонтий на взрыде, скользнув локтем по столу. — Тут жизнь загублена, а ты, якорь тебя, жмешься!
— Больше не свидимся, Антонида, — снова понизил голос Иван. — Так скажи, пусть стариков не обижают, старики ни при чем.
— Раз уж отпустили, так не тронут, — рассудила Антонида.
— Но ты все-таки скажи.
— Эх, Ванька, Ванька! Вернулся бы, идол, в тюрьму!
— Ну, а потомоко? Ух ты, мать твою!..
— Жил бы как все.
У Ивана повлажнели глаза. Он потупился и так долго сидел без движения. Антонида и Леонтий понимали его, ждали, когда заговорит сам.
— Нет, — сказал он, собираясь уходить.
— Ты же бедняк, Ванька! Да тебе бы советской власти как мамки держаться! Я ведь держусь, истинное слово! со страстью проговорила Антонида.
