Не было Соловьева и под Летником. Видевшие банду люди словесно рисовали портрет главаря, похожего на Павла Чихачева. Расписка и письмо Итыгину были тоже подписаны Чихачевым.
Ждали, где и когда вынырнет сам атаман. Эскадрон держали в постоянной боевой готовности. Не водили на выгон коней, никому из бойцов не разрешалось отлучаться из штабного двора.
После непродолжительного похолодания наступили теплые дни. Лопнули почки на тополях, запахло молодою листвой. Все сильнее раскаливалось солнце, все больше пылили степные дороги.
У крыльца бойцы играли с годовалым медвежонком Михеем, которого привез Тудвасев из подтаежного улуса. Михей уже до этого привык к людям, он был отчаянным попрошайкой: если видел у кого кусок сахара или конфету, то бросался со всех ног отбирать, нетерпеливо ревя при этом. А Костя Кривольцев вылетал наперерез зверю и старался сбить его подножкой. Михей обижался на Костю, грыз цепь, ревел еще пуще, забавно подпрыгивая и мотая головой.
Тут же волчком вертелся Егор. Приседая на кривых ногах, выкидывая немыслимые коленца, он более, чем Михей, забавлял всех, а пуще — самого себя. Сын охотника, сам охотник, Егор тосковал по тайге и в минуты откровения признавался друзьям, что плохо сделал, оставшись на службе. Теперь он давно бы женился, а то и завел детей, в тайгу ходил бы добывать мясо и пушнину. Впрочем, он понимал, что сперва из тайги нужно выбить бандитов, чтобы охотник стал настоящим ее хозяином.
— Ай ты, малина! — весело покрикивал он на Михея.
Шумную игру со зверем Заруднев наблюдал через распахнутое окно. Ему хотелось к ребятам, подурачиться вместе с всеми, но положение командира эскадрона обязывало сидеть в штабной комнате за картой и продумывать варианты предстоящих боев с бандой. И все-таки он сказал Тудвасеву:
— Голова идет кругом. Отдохнем!
Но не успели они выйти на крыльцо, в штабе требовательно зазвонил телефон. Заруднева срочно вызывали в уездный исполком к Итыгину. Он сразу почувствовал, что вызов связан с соловьевцами, и, торопливо вышагивая по улице, гадал, что еще могли натворить бандиты.
— Срочно к Георгию Игнатьевичу! — сказал дежуривший в приемной инструктор.
Итыгин, утирая лицо, встал и пошел навстречу Николаю. Но, озабоченный одною думой, на полпути повернул к столу, взял из открытой папки бумажку и, подавая ее, сказал:
— Решили сдаться. Соловьев официально обратился к председателю Озерновского сельсовета, а тот запросил наше мнение.
— Вы сказали — Соловьев? Значит, нашелся?
— Как видите. Они ждут наших условий, затем сообщат свои. Придется ехать тебе.
— Есть! — по-военному коротко проговорил Заруднев. — Брать эскадрон?
— Ни в коем случае. Возьми лишь трех-четырех человек, не более, чтобы и на этот раз не отпугнуть Соловьева.
— Хорошо! — кивнул Николай.
— Будь осмотрителен. Наше условие — полное разоружение, — напутствовал Итыгин. — В случае какой-то заминки телеграфируй, звони, шли вестового.
Заруднев взял с собою Тудвасева и двух бойцов. Выбор пал на Костю и Егора. Они воевали против Соловьева с самого возникновения банды, прекрасно знают местность и жителей Озерной. Ребята ловкие и смекалистые. Думал Николай о них и ощущал знакомое волнение — так всегда было с ним перед боем. Но сейчас он едет не в бой, а на мирные переговоры. И все-таки нужно быть ко всему готовым.
Когда подали оседланного Буяна, Николай торопливо обнял Полину, выскочившую на крыльцо с его полевой сумкой, которую он мог впопыхах забыть. Полина была несколько растеряна и, стыдясь своей нежности, говорила ему шепотом:
— Ты не беспокойся! Не беспокойся! Со мной будет все как надо!
Заруднев торопился, словно боясь, что Соловьев передумает сдаваться и снова уйдет в тайгу. Ехали рысью, с короткими остановками. Горячие кони роняли пену. Буян оказался по-настоящему выносливым скакуном, все время он шел передовым, почти не укорачивая шага на подъемах. Николай придерживал его, когда группа растягивалась на десятки метров.
На Кипринской горе их встретил истомленный ожиданием Гаврила. У него был подчеркнуто значительный вид, когда он пожал руку Николаю и сказал:
— Далеко вас приметил, понимаешь. С бандитизмом надо кончать, товарищ Заруднев.
— Соловьева-то видел? — глядя в безлюдные улицы станицы, спросил Николай.
— Если уж на откровенность, так нет, понимаешь. А письмо от него получил.
Гаврила быстро достал из кармана пиджака клочок серой бумаги и подал Зарудневу. А Николай расправил записку на колене и стал читать. Да, Соловьев засуетился, внял голосу здравого рассудка. Что ж, как говорят, лучше поздно, чем никогда. Хотел Николай спросить председателя, куда сообщить Соловьеву о приезде, но Гаврила предупредил этот вопрос:
— Мы не видим, а они видят нас. Скоро появятся.
— Вон как люди напуганы. На улицах ни души.
— Да это, понимаешь… — замялся председатель.
— Ну что?
— Гришку Носкова боятся. Пуля, она дура, товарищ Заруднев.
— Кто такой Носков?
