И вот как тут быть? Не помирать же в окопах всем до последнего. Думали-думали и послали делегацию прямо к Ленину, чтоб дал он надлежащий совет. Двое поехали от батальона, один из двух — Дмитрий, ему-то и пришлось обо всем говорить с Лениным, так как другой был деревенским парнем, забитым и неграмотным, в военном деле совсем ничего не смыслил, а в политике и подавно.
Делегаты, вспоминая такие тяжелые бои, чуть ли не выли, а Ильич внимательно слушал их и посмеивался в ладошку. И была у него основательная причина смеяться, как понял потом справившийся с волнением Дмитрий.
— Трудно, говорите? — спрашивал Ленин, пытливо заглядывая в глаза делегатам своими быстрыми, проницательными глазами.
— Что вы, товарищ Ильич! Война стала совсем другой: казаки, по существу вопроса, то сзади, то спереди!
— И военспецы бегут к белым?
— Бегут, товарищ Ильич.
— Ай-яй-яй! Это совсем уж плохо. А где бы мне найти для вас таких полковников и генералов, чтоб разбирались в военной ситуации? И при этом не норовили переметнуться к врагу?
Слова Ильича озадачили Дмитрия и резанули прямо по сердцу: да разве царские прислужники станут помогать пролетарской революции! Если же и найдутся среди них помощники, то таких мало, единицы, а большинство грудью прет супротив трудового народа.
— Верно рассудили, — сказал Ленин, склонив голову набок и продолжая улыбаться. — Они — богатеи, и наша революция их не устраивает никоим образом. Так что ищите командиров у себя. Есть же среди вас смышленые и преданные люди!
— Как не быть, товарищ Ильич! Ежели хорошенько поискать, то можно бы и найти.
— Вот видите! Так почему же не поискать?
— Поищем, раз надо.
— Собирайте митинги и смело выдвигайте на командные должности верных людей. Они к белым не побегут, а воевать всенепременно научатся.
Нет, Дмитрию не случайно вспомнилась сейчас эта поездка в Москву. Подходы к Соловьеву нужно искать только через бедняков, бай Кабыр в этом деле комбату никакой не помощник.
Неделю беззаботно гостил Иван Соловьев в корьевой чабанской юрте, что приютилась у мокрого березового колка почти под самым Ключиком. Но об этом никто не знал, кроме хозяина юрты и Миргена Тайдонова, да еще чабанского сынишки Ампониса.
Покинув праздничный луг, Иван направился было в сторону горной тайги в расчете обосноваться где-нибудь в забытом охотниками зимовье. Однако Мирген подумал и возразил ему: нужно сперва добыть настоящее оружие, без винтовки или хорошего дробового ружья нечего делать в тайге. И предложил сперва навестить чабана Муклая, распоряжавшегося на скачках, — уж он-то должен помочь им, потому как давно знает Миргена. Что же касается Ивана, то он не мог не прийтись по душе чабану — хакасы уважают ловких и дерзких мужчин и высоко ценят их дружбу.
В сумерки, когда густым клюквенным соком пролился за гольцы закат, а река задышала холодеющей сыростью, улыбчивый Муклай с веселым говорком и частыми поклонами встречал гостей у своей одинокой юрты. Он нисколько не удивился, что эти двое вдруг завернули к нему: у каждого своя дорога, а Миргена он не видел почти год, интересно узнать, как живет Мирген и что нового в тех улусах, которые проехали желанные гости. У гостей был живой баран — почетный приз на состязаниях, он обещал приятный пир — по извечным степным законам дарового барана следовало резать и есть.
— Одежда хороша новая, а друг старый, — говорил Муклай, принимая от Миргена ременный повод.
По совету гостей, Муклай по топкому кочкарнику свел скакунов в березняк, подальше от юрты, где их никто не смог бы увидеть с дороги. Затем хозяин повесил над костром закопченное ведро с остывшей мучной похлебкой, обложил его сухими смолистыми дровами. Пламя вспыхнуло большим оранжевым языком, враз осветив и юрту, и жердяной загон с овцами, бестолково сбившимися в одну кучу.
— С другом в ладу живи, — протягивая к костру руки и сладко жмурясь, сказал Мирген.
Летняя ночь безмолвствовала, только где-то в остывающей осоке жестко скрипел коростель да рядом время от времени слышалось протяжное дыхание овец. Глядя в дымный костер, Иван поймал себя на мысли, что это уже было с ним когда-то, он вот так же, подобрав под себя ноги и закрыв в полудреме глаза, сидел у костра в ожидании ужина. Но где и когда это было, он не смог вспомнить, наверное, было слишком давно, когда он был совсем другим, молодым и беззаботным, а жизнь казалась ровной и светлой дорогой, на которой его ждали одни лишь радости и удачи.
Теперь же он жил в неизбывной тревоге. Даже в коротких снах за ним бешено гнались его заклятые враги, они то и дело стреляли, и горячие пули больно впивались ему в спину и в затылок. А он бежал и бежал, а сердце рвалось из груди и от смертельной усталости резко подкашивались ноги. Такие сны повторялись ночь за ночью, они вконец изнуряли его, Иван сделался необыкновенно раздражительным, голова трещала и разламывалась, словно с тяжелого похмелья.
Муклай помешивал жидкую похлебку большой деревянной ложкой. Его собранный в гармошку лоб отсвечивал охрой, совсем по-рысьи светились узкие глаза.
