В начале нашего столетия в старинном английском поместье происходит ряд драматических событий. На их фоне раскрывается история преданной и нежной любви, преодолевающей все препятствия на пути к счастью влюбленных.
Вскоре после переезда к тетушке Софи я познакомилась с довольно странными сестрами Люси и Флорой Лейн, и их домом, который я про себя назвала Домом Семи Сорок. Никогда не узнала бы я об этом месте, если бы не хлопоты об убранстве церкви в ту далекую Пасху. Вероятно, это не совсем так, да и произошло все не только из-за цветов — они лишь довершили дело.
Тетушка Софи редко посещала наш дом, но между ней и моей матушкой и речи не было о разладе. Тетя жила в Уилтшире, откуда до Лондона довольно долго ехать поездом, а потом из столицы добираться до Мидлмора, что в графстве Суррей. По-моему, она полагала, что приехать навестить нас стоит очень больших усилий, а моя матушка, конечно, считала путешествие в Уилтшир слишком тяжелым для себя, особенно, если ожидалась не очень приятная встреча с тетушкой Софи.
В те далекие времена тетушка Софи была для меня почти посторонней. Моя мать и тетя Софи, родные сестры, были совершенно не похожи друг на друга. Мать была красивой, высокой, стройной женщиной с чертами лица, словно высеченными из мрамора. Ее светло-голубые глаза иногда становились холодными, как лед, а длинные ресницы, брови совершенной формы и прекрасные, всегда тщательно уложенные волосы, довершали ее аристократический облик.
Она постоянно давала понять каждому — даже тем из прислуги, кто это хорошо знал, — что воспитана не для той жизни, которую ее вынуждали вести обстоятельства.
Тетушка Софи была старше моей матери. Думаю, их разделяли года два. Она была среднего роста, но полной, отчего казалась еще меньше. На круглом и румяном лице сверкали маленькие пронзительные глаза, похожие на ягодки черной смородины. Когда она смеялась, их почти не было видно, а смеялась тетушка Софи довольно громко, что, как говорила мама, «скребло» по ее нервам. Не было ничего удивительного в том, что они держались порознь. В тех редких случаях, когда матушка заводила речь о тетушке Софи, она неизменно поражалась, что они выросли вместе.
Мы жили, как говорится, в «благородной бедности» — матушка, я и две служанки: Мэг, реликвия тех «лучших дней», и Эми, девочка десяти с небольшим лет из Мидлмора.
Мама уделяла много внимания поддержанию светских приличий. Она выросла в Сидер-Холле, и я всегда жалела, что этот особняк располагался достаточно близко и постоянно был у нас на виду.
Он стоял во всем своем, величии и казался еще значительнее по сравнению с Левиндер-Хаусом1 в Мидлморе. Церковные празднества проводились на лужайке Холла, и одна из его комнат всегда предоставлялась для религиозных собраний. Певцы рождественских псалмов каждый сочельник собирались на его дворе, чтобы выпить подогретого вина и отведать пирогов с мясом, которыми их потчевали хозяева после окончания «представления». В особняке жило множество слуг, и он господствовал над всей деревней.
Моей матери пришлось пережить две трагедии. Она не только лишилась своего старого дома, когда умер ее отец и стала известна сумма его долгов, но в довершение удара дом купили Картеры, нажившие состояние продажей сладостей и табака в каждом городе Англии. Они были неприятны по двум причинам: из-за своей простонародности и огромного богатства. Каждый раз, когда мама смотрела в направлении Сидер-Холла, ее лицо застывало, губы сжимались, а глубокая ярость, которую она испытывала, была совершенно очевидна. И, конечно, так бывало всякий раз, когда она подходила к окну своей спальни. Мы все привыкли к ее ежедневным жалобам. Они занимали нашу жизнь так же, как и ее.
Мэг говорила:
— Лучше бы мы уехали отсюда. Нет ничего хуже, чем смотреть на старое гнездо!
Однажды я спросила маму:
— Почему мы не уедем отсюда? Куда-нибудь, где бы ты не смотрела все время на него!
Я увидела ужас в ее глазах и, хотя была очень молода, поняла: она хочет жить здесь и не переживет разлуки с родными местами. Тогда мне и в голову не приходило, что она получала удовольствие от своей трагедии и чувства обиды. Мама хотела, чтобы все было так же, как в старое время в Сидер-Холле. Ей нравилось принимать участие в церковной жизни, задавать тон в благотворительных базарах и прочих подобных делах. Ее злило, что летний праздник не может быть проведен на нашей собственной лужайке.
Мэг смеялась над этим и говорила Эми:
— Еще что! На шести футах травы? Не смешите меня!
Для меня держали гувернантку. В нашем положении это главное, говорила мама. Она не могла отослать меня учиться далеко, а о том, чтобы посещать деревенскую школу, не могло быть и речи. Гувернантки, впрочем, подолгу не задерживались, ибо разговоры о былом величии не заменяли его отсутствия в Левиндер-Хаусе. Когда мы сюда переехали, это был Левиндер-Коттедж, и все дело в том, что вместо «Коттедж» написали «Хаус»! — рассказывала мне Мэг. Матушка не отличалась разговорчивостью, и, хотя я много слышала о былом великолепии, она очень мало говорила о том, что интересовало меня больше всего: о моем отце.