И тут же ко мне на стол упал большой полиэтиленовый пакет, на котором болталась этикетка: «Голова мужская. Размер 58».
Я надел новую голову и посмотрел вокруг. Рядом со мною раскачивались огромные вопросительные знаки, из-за которых ничего не было видно. Они колыхались, как водоросли, а я смотрел на них безразлично, точно на дальних родственников. Они не вызывали во мне никаких эмоций.
На дне полиэтиленового пакета я обнаружил бумажку: «Проданная голова обратно не принимается и не обменивается». Но даже это оставило меня равнодушным.
В назначенный час протрубили трубы, произошло небольшое землетрясение с грозой, потом кого-то судили. Всё честь честью.
На следующее утро газеты поместили краткую информацию о событии: «Вчера в нашем городе состоялся конец света. На конце света присутствовали...»
Далее шел список ответственных работников. В заключение было написано: «Конец света завершился праздничным фейерверком».
— Ну, слава Богу! — говорили все. — Наконец прошел этот конец света. И ничего особенного. А сколько было шуму!
Самое удивительное, что некоторые до сих пор об этом не знают. Они все еще готовятся достойно встретить конец света. Эти люди заслуживают сожаления. Благодаря своей отсталости они тратят лучшие годы жизни на подготовку к какому-то жалкому концу света, который, оказывается, давно прошёл.
На крючок сразу же стали цепляться желающие. Многие прихватывали пожитки. Они облепили крючок, как муравьи, и стали кричать:
— Господи, да тяни же быстрей!
Леска дернулась, и кандидаты в рай медленно поползли вверх, напоминая виноградную гроздь. Когда она проплывала мимо моего балкона, я успел сунуть последнему кандидату записку, чтобы он передал её там какому-нибудь начальству. В записке было написано: «Прибыть не могу. Грешен».
Как только мой почтальон спрятал записку в карман, леска лопнула с ужасным звоном. Все посыпались на асфальт, потом поднялись, отряхиваясь от пыли, и долго бранили меня за то, что я перегрузил леску.
— Ты какой? — наконец крикнул я в трубу.
— Холерный, — просто ответил микроб. — А ты какой?
— Национальность, что ли? —не понял я.
— Да нет. Вообще...
— Ну, живой, — неуверенно сказал я.
— Я тоже живой, — сказал микроб. — А конкретнее?
Я задумался, но так и не нашелся, что ответить.
— Вот видишь, — назидательно сказал микроб. — А лезешь мне в душу со своим микроскопом. Ты с собою сначала разберись.
И он был абсолютно прав.
Но он не обращал на это внимания, а шел, задумчиво опустив голову, будто вспоминая девятнадцатый век.
Прохожие реагировали на человека, как всегда, по-разному. Некоторые аплодировали, стараясь показать, что они понимают толк в деле. Другие возмущались, справедливо полагая, что такого не бывает, но большинство не поднимало глаз, занятое мелкими лужами на асфальте.
Когда человека все-таки сняли пожарные, приехавшие на повизгивающей красной машине, он не смог дать путного объяснения, а сказал, что задумался и не заметил, как переменил дорогу.
Впрочем, он извинился за причинённое беспокойство и пошёл дальше аккуратнее, всякий раз приподнимая шляпу, когда под ним проезжал трамвай.
В результате такой забывчивости и халатности затопило Васильевский остров. Население вывозили на теплоходах «Ракета». Среди спасённых оказалась старушка, которая прижимала к груди старый, заржавленный ординар. Как выяснилось, этим ординаром пользовался Пушкин.
Ординар срочно прибили над аркой Главного штаба, и с наводнениями было покончено раз и навсегда.
— Помилуйте! — вскричал дрессировщик. — Вы разве не знаете, что я дрессирую тигров?
