А как же недоделанная сельскохозяйственная работа? А что с ней будет? Земля подождёт – не маленькая. И так в неё тысячелетиями человечество себя, без остатка вкладывало (да и остатки тоже, потом в неё же), так что день перерыва, потраченный на душевные радости, она вполне может и простить. Хотя шутить с ней, всё же опасно. Были годы, когда из-за неё родимой, мстящей, методом неурожая, и хлеб, раз в десять, в цене поднимался, и смертность, в таких же пропорциях, бороздила людское поле.
Но Павлика, в силу возраста, не особо заботили эти великовечные проблемы – они же ничто, по сравнению с Сом Сомычем, ожидавшим его на дне Мопассановского пруда.
Лет сорок назад, когда орудия сельскохозяйственного труда уже вовсю усовершенствовались и очень облегчили жизнь деревенского работяги, мужики в Егре, под давлением своих же баб, пришли к выводу, что пора бы научится отдыхать, причём по возможности, культурно, как «в заграницах». И поработали они лопатами, и потрудились на славу, и углубили овражек небольшой, что рядом находился, и пропустили через него речушку Камышевку, и благоустроили близлежащую территорию, и приготовили всеобщее место для приятного времяпрепровождения, и возгордились собой трудящимися, и напились потом тоже не слабо.
Вот оно – рождение.
Затем, в биографии водоёма появилась новая глава – и имя ей «Имя».
«А масло то масленое не по масленому».
Из своей «ссылки» вернулась Любочка Дубцова и сразу же облюбовала живописное место омовения и солнечных ванн. «Хоть какой-то островок цивилизованности, эстетства и тонковкусия, в этом царстве уличных туалетов и свекольных румян» – любила она периодически повторять. Причём это изреченье преподносилось всем и не по разу, но глаголющая, умудрялась произносить его постоянно на свежий манер и с новыми интонациями, так что оно не приедалось – каждый раз, как в первый. Под её руководством, со временем поистрепавшееся место было облагорожено, и «для придания антуражу» сколочено несколько беседок – чтоб «как в рассказах Мопассана». Егринцы отродясь не слышали о французском писателе девятнадцатого века (да и сама «Ветреная леди перемен» больше трёх не осилила), но, непривычное для русского уха слово, понравилось. С тех пор, пруд стал зваться Мопассановским.
Павлик стоял у самой кромки воды и, прищурив глаза, с наисерьезнейшим видом, вглядывался в гладкую поверхность, в поисках маленьких пузыриков, которые могли бы собой выдать месторасположение Сом Сомыча.
Прошлым летом, в июле, Марина с сыном пришли на искусственный водоём и распределились каждый по своим делам – она в беседку читать книгу, он плескаться у берега.
