– У меня через полчаса посадка. – Банкир демонстративно посмотрел на часы. – Если у вас есть ордер на мой арест – предъявите, и я, пожалуй, задержусь в этой стране.
– Но рветесь на Землю обетованную. Понятно. Нет у меня ордера.
– А на нет, извините… – Зебриевич развел руками.
– За что вы так не любите Сажина?
– Не люблю? – банкир посмотрел на него с удивлением. – Извините, я не оперирую такими понятиями. Есть люди удобные для меня, а есть неудобные. С Сажиным крайне трудно договориться. Почти невозможно. А ведь я ему предлагал сотрудничество. Но он не понимает своей выгоды, – с сожалением сказал Зебриевич. – Мы могли бы разбогатеть только на страховых премиях. У него ведь крупный бизнес, бывает и скоропортящийся товар, срыв поставок. Я бы мог все это устроить. – Он тяжело вздохнул. – Но Сажин – это Сажин. Видать, у бабы своей научился. Данька правильно про нее сказал: в честности, когда она сильнее всех остальных человеческих качеств, есть чтото отвратительное.
– Он и вам это говорил? – хмыкнул Алексей. – Видать, это его больное место, Голицына. А Сажин с вами не хочет иметь никаких дел. Тогда вы подсунули его жене любовника. Точнее, попытались. Но Дарья Витальевна на провокацию не поддалась. И какова была реакция Сажина?
– Он гордится своей женой, – признался Зебриевич. – Посмеялся надо мной. Сказал, что я плохо разбираюсь в людях.
– Зачем вам так надо было их развести? Она бы получила половину всего, так? И попала бы под влияние Голицына. А там уж вы бы легко прибрали холдинг к рукам.
– Это всего лишь ваши фантазии, – поморщился Зебриевич.
– У меня нет при себе диктофона.
– Знаю я эти ваши штучки, – с опаской сказал банкир. – Поэтому, извините, я не понимаю, о чем вы.
– Ведь вы видели, как Голицын столкнул жену за борт.
– Не понимаю, о чем вы.
– Вы были в сговоре или Голицын действовал в одиночку? Целью было подставить Сажина, это понятно. Домашняя заготовка или экспромт? Колитесь, Семен Абрамович! Кто столкнул ее за борт, Голицын или всетаки вы?
– Да идите вы… – прошипел Зебриевич, уже не сдерживаясь…
– Сема, тебе уже хватит, – подошедшая к столику жена решительно отставила в сторону наполовину пустую бутылку виски.
– Женщина, ша! – Зебриевич лихо опрокинул рюмку, которую успел налить, пока Софа ходила в уборную.
– Да что ж ты творишьто! – пришла в ужас жена. – Сема, что на тебя нашло?! У тебя же гастрит! О детях подумай!
– Я о них и думаю. – Зебриевич мрачно посмотрел на вторую половину. Спросил: – Где Сажин? Куда он подевался? Поговорить надо.
– В баре. На него только что при всех вешалась Анжелика, – презрительно сказала Софа. – Женщине не пристало столько пить! И так себя вести! Бедный Данечка, – жалостливо посмотрела она на Голицына, который стоял у лотков с горячим, у шведского стола. – Вот уж кому не повезло с супругой! Ну что она нашла в этом Сажине?
– Не скажи, – хохотнул Зебриевич. – Сажин мужик. Да еще весь в белом… Ну а он что? Анжелика – баба красивая. Неужто устоял? Я знаю, что Дашка его не балует. В смысле к себе не подпускает.
– Он из вас самый трезвый. Почти и не пил, – с уважением сказала Софа. – Они с Анжеликой, наверное, и сейчас ругаются.
– Ругаются?
– Она ж ему сказала, что он импотент!
– Да ты что?! – Зебриевич расхохотался. – Смелая тетка!
– Какой позор! На них все смотрели! И зачем мы только сюда поехали, в этот круиз?!
– Погоди. – Зебриевич решительно встал изза стола.
– Куда?! Не пущу! – вскочила и Софа.
– Да погоди ты!
Он, слегка пошатываясь, направился к Голицыну, который все еще не решил: рыба или мясо?
– А твоято набралась, – хлопнул его по плечу Зебриевич.
– На себя посмотри, – огрызнулся Дан. – Тоже нарядился. Вон галстук из кармана торчит.
– А я что? Я при своей бабе. А вот твоя на твоего же лучшего друга вешается. При всех. Хотя вы ведь с Сажиным давно уже не друзья. Позорището, а? Так и тащит его в койку! Озабоченная. Что ж ты, Данечка, бабу свою не удовлетворяешь? А она еще орет, что Сажин импотент! Упректо не по адресу.
– Где они?! – взвился Голицын.
– В баре. Софа не выдержала, убежала. Она таких слов не знает, какими они обмениваются. Кругом он тебя, Данька, сделал, Сажинто. И дочку его тебе не заполучить. Девица с норовом, знаю я ее. Вся в папку своего.
– Не оченьто и нужна, – усмехнулся Голицын.
– А жить на что будешь? Бабки где? Погоди, завтра день наступит – Сажин все тебе расскажет про твою дальнейшую жизнь.
– А именно?
– Как говорится, расставит все точки над i, – пьяно рассмеялся Зебриевич и пожаловался: – Чтото я и впрямь перебрал… Выпрет тебя, Данька, Дмитрий Александрович из своей фирмы. По миру пустит.
– Это мы еще посмотрим, – пробормотал Голицын, опуская на ближайший столик все еще пустую тарелку и доставая из кармана мобильник. – Алло? Даша? Ты уже легла?
Он покосился на Зебриевича и отошел в сторонку, прижимая к уху трубку. «Актер, – невольно подумал тот, глядя, как на глазах меняется у Дана лицо, голос становится вкрадчивым. – Где ты, девочка моя? Тебе одиноко? Мне тоже…»
