— Никогда не надеюсь на чужую память,— в шутку, многозначительно заметил Сухарев.
— Напрасно. Проходите, пожалуйста... Слушаю вас.
— Кстати, мне самому хотелось бы послушать вас,— Родион Федорович назвал газету, по поручению которой зашел побеседовать о строительных делах в Южноуральской области.— Меня интересует ваше мнение, как человека нового.
— Я собираюсь в Стальск и Ярск. Вернусь, тогда пожалуйста, с превеликим удовольствием поделюсь своими впечатлениями. Л сейчас что скажешь? Только что заседал совет, шел разговор о металлургическом комбинате...
— О, это сложная, противоречивая история.
— Комбинат в какой-то мере стал жертвой «безответной любви»: министерство черной металлургии было к нему абсолютно равнодушным.
— Для меня лично ваша эмоциональная оценка прошлого несколько неожиданна,— Родион Федорович удивленно взглянул на Лобова, в котором с трудом узнавал прежнего Леньку-осоавиахимовца.
— При чем тут чувства? Я инженер, привык считаться с фактами...— и Леонид Матвеевич, еще не остыв после встречи с председателем совнархоза, начал излагать факт за фактом.
Сухарев умел слушать разных людей с неподдельной заинтересованностью, без обычного в таких случаях самопринуждения. Откинувшись всем корпусом на спинку кресла, покачивая головой в знак согласия, он молча поощрял собеседника, чтобы тот — упаси боже! — не остановился перед чем-нибудь самым деликатным. Но Леонид Матвеевич и не думал останавливаться, ему вдруг захотелось в открытую поговорить с этим человеком, безвыездно живущим тут, в Южноуральске. Не зная, впрочем, что произошло за последний год с ученым экономистом Сухаревым, он довольно метко бил по его чувствительным местам. Начал издалека, с прошлогоднего разгрома антипартийной группы, затем перешел к догматикам помельче, привыкшим строить 'социализм в «устаревшей ведомственной опалубке сороковых годов», хотя и люди, и время, и размах стройки — все уже совсем другое в «век сборного железобетона».
Родион Федорович болезненно поморщился от этих слов: еще никто так дерзко не сравнивал старую организацию управления хозяйством с бросовой опалубкой. Сейчас он готов был изменить своей благоприобретенной привычке журналиста — затеять спор, схватиться: пусть знает, с кем имеет дело. Однако сдержался: вряд ли стоит с типичным хозяйственником начинать дискуссию на теоретическую тему.
Лобов тем временем с той же легкостью перешел к злоключениям Ново-Стальска, точно издревле существовала связь между догматизмом и какими-то там схемами обогащения ярских руд.
Родиону Федоровичу казалось, что зампред совнархоза просто-напросто издевается над ним, понаслышавшись всякой болтовни о недавнем его грехопадении. И ему уже становилось невмоготу выслушивать длинные разглагольствования москвича, одетого в элегантный костюм, этакого чистюли из заоблачных госплановских высот. Стараясь все же побороть свою неприязнь, он то и дело встречался с теплым, добродушным и улыбчивым взглядом Лобова, словно ищущего поддержки v сверстника по комсомолу.
— Как летит время!.. — говорил Леонид Матвеевич.— Помню, я был мальчиком на побегушках в Южноуральском губсовнармме. Преотличная должность — курьер! Всегда в курсе дела. Какие заботы одолевали тогда совнархоз? Заготовка дров, даже кизяка, ремонт шорной мастерской, вывозка спирта с уцелевшего после дутовцсв заводика, пуск старенького бельгийского дизеля на городской электростанции, учет безработных на бирже труда... А сейчас: девонская нефть, легированная сталь, никель, медь, тяжелое машиностроение, новые города, можно сказать, великое переселение комсомольцев на восток... Впрочем, не то еще будет,— добавил он, подмигнув Сухареву по-свойски.
Родион Федорович нерешительно поднялся.
— Благодарю за чистосердечное интервью.
— Вряд ли пригодится для печати,— улыбнулся Лобов.
— Ну и пусть. Зато мне лично вы доставили удовольствие,— сказал Родион Федорович, подавая руку через стол.
Он набросил пиджак на плечи, направился к выходу. Его раздумчивый, мерный шаг, волевой, царственный поворот крупной головы заставили Леонида Матвеевича как бы очнуться, вспомнить Настю. Будто почувствовав это, Сухарев обернулся, сказал уже с порога:
— Навестите нас в свободную минуту.
— Да, совсем забыл, я недавно пообещал Анастасии Никоноровне зайти, но никак не смог. Передайте, пожалуйста, мое извинение.
— Что вы, пустяки! — в замешательстве проговорил Сухарев и широко распахнул тяжелую, обитую дерматином дверь.
«Надо же мне было закатывать речи перед ним, еще вообразит черт знает что»,— пожалел Лобов. Действительно, нелепо получилось: встретились, ну, допустим, не друзья, но все-таки знакомые, и ни единым словом не обмолвились о прошлом. Выходит, нечего было вспоминать, хотя когда-то с полгода состояли в одной ячейке союза молодежи.
