Он распахнул дверь на балкончик, достал из своего «холодильника» кусочек сливочного масла, ветчину, рубленое мясо и консервы.
— Чем богаты, тем и рады.
— Что ты, Леня, не надо, право! Я привезла вкусные вещи из Москвы.
— То потом. А сейчас я тебе приготовлю обед по-холостяцки!
— Ну-ну, действуй!
— И, пожалуйста, не ходи на кухню, не смущай повара-приготовишку!..
Внизу, у палисадника, играли в снежки ребята. Шустрая девочка лет двенадцати, в белых подшитых валенках, в ушанке и без варежек, одна отбивалась от целой ватаги мальчуганов, они наседали со всех сторон, отрезая ей путь к отступлению. Василиса присела у окна, заинтересовавшись неравной схваткой. Нападающие стали заходить с тыла, оттеснив храбрую девочку на грязноватый лед, где нет снега. Но та продолжала защищаться, удары ее были метки: то в лицо, то в грудь. Отходя к подъезду, она оглядывалась назад, чтобы, в крайнем случае, скрыться от преследователей за дверью. В критический момент, откуда ни возьмись,— верный союзник, отчаянный парнишка без пальто, тоже лет двенадцати-тринадцати, с добрым десятком снежков в руках. Он с ходу забросал ребят, те начали пятиться, а девочка е это время прорвалась, наконец, к сугробу. Вдвоем они обратили в бегство численно превосходящего противника. Союзник с гордым видом пожал ручонку своей подруге, и та, взяв ученический портфель, с достоинством пошла к приземистому домику, что стоял напротив.
«Рыцарь,— улыбнулась Василиса. — Выдержит ли их дружба, начавшаяся с детских лет, малые и большие испытания жизни, или забудется со временем?..» Странно, забавная уличная сценка заставила ее задуматься о Леониде, точно до сих пор недоставало того внешнего толчка, что приводит в движение иные мысля. Как его здесь встретили? По-дружески или с глуховатой завистью? Как сам он встретил своих сверстников и сверстниц? С грустью или облегчением? А может, заново пришлось знакомиться? Что ж, иногда случается. У одних молодость всю жизнь как бы служит фоном, и на этом фоне развертываются события зрелых лет, освещенные издалека, из глубины. У других последующие картины жизни навсегда заслоняют молодость, и о ней вспоминается с трудом, как о сновидениях. Каков же ее Леонид именно здесь, среди людей, с которыми вместе вырос?..
— Чем мы заняты? — спросил он, неслышно войдя в комнату.
— Разгадыванием собственных загадок. Сижу и думаю, как ты здесь чувствуешь себя?
— Вот теперь узнаю, узнаю мою Васю-Василису!.. Ну, прошу к столу.
— Ой, какой хлеб, чудо! — изумилась она, увидев «воздушную» буханку снежной белизны.
— Сие — южноуральские калачи. Ни у кого нет таких, даже у матушки-Москвы.
— Хвастунишка!
Они примостились у кухонной плиты, застланной газетами, и Леонид Матвеевич, подняв стакан вина в честь новоселья, без запинки прочел в ее глазах: «Только бы тебе здесь было хорошо, а за меня, право, не беспокойся».
Жена... Все-то в тебе издавна прекрасно: и эти плавные, изящные движения заботливых рук, и эта твоя манера говорить о самом важном одними глазами, веселыми, печальными, настороженными, и затаенная, едва угадываемая улыбка, если в доме счастье, и знакомый, утвердительный наклон головы, от которого нередко зависят чрезвычайные решения. Впрочем, все привычное с годами становится действительно красивым. Нет, другую бы не полюбил ни за что на свете. Но почему же вдруг начинаешь сравнивать свою милушку с той—другой? Что значат все эти сопоставления, весь этот заговор чувств?.. Никогда и в голову не приходила такая чушь, хотя дожил до седых волос. Стало быть, придется тебе, уважаемый товарищ Лобов, повоевать с Ленькой-комсомольцем, старым дружком-приятелем Настеньки Кашириной...
— А чем мы заняты? — спросила Василиса в свою очередь.
— Тоже думаю о том, как ты будешь тут чувствовать себя.
Она рассмеялась, обняла его по-детски — изо всех сил, до искорок в глазах. И Леонид Матвеевич, лаская ее, перебирая на ладони льняную прядку ее волос, дивился нелепости своих сравнений. Взять бы да и рассказать все от начала до конца. Так нет, не хватает духа. А к чему, действительно, рассказывать? Самая искренняя мужская исповедь — лишь полуправда для жены.
