Утро было явно испорчено. Киреев пошел в дом проверить полы. Черный накат был уложен плотно. Протрава «адской смесью» велась исправно. Пройдет неделя, и губка останется позади. Завтра кончался отпуск, взятый за свой счет. Кузька Ключ не обманул, плотники были хорошими и добросовестными мастерами. Они отлично будут работать и без него. Нужно было сегодня же сжечь заразную древесину. Другим это доверять было нельзя. Могут недоглядеть и, чего доброго, сожгут дом.
Василий направился в дальний угол, где было свалено дерево, пораженное домовой губкой. Но там оказалось пусто.
— Где гнилье? — спросил он подоспевшую к нему тещу.
— А я его еще позавчера продала.
— Как продали? Заразу продали? Кому продали? Мамаша, вы в своем…
Серафима Григорьевна умела находить нужные ответы, не заставляя себя ждать, и чернейшую ложь выдавать за светлейшую правду. Не дав Василию закипеть, она сказала:
— Василий Петрович, чем таким добром небо греть, подумала я, пусть лучше оно на кирпичном заводе кирпичи обожжет. И им хорошо, и для нас пять бумаг деньгами. Вот они.
— Это другое дело, — сразу же согласился Василий, — кирпичный завод каменный, и губкой там заразиться нечему.
Ангелина, слышавшая их разговор, знала, что ее мать лжет. При Ангелине Кузька Ключ увез на трех грузовых машинах подгнившие балки и совсем здоровые доски пола. При дочери Серафима Григорьевна, торгуясь с Ключом, говорила ему:
— Ты бы хоть, жулик, меня-то не обманывал. Стоит стеснуть с балок гниль — и за новые сойдут. А про доски нечего и говорить. Ты продашь их втридорога какому-нибудь малахольному застройщику. Наверно, уж есть такой у тебя.
Кузька не спорил. Он побаивался Серафимы Григорьевны. Видимо, она знала за ним такие грехи, за которые могут и не помиловать.
Ангелина видела, как мать пересчитывала пачки. В них было никак не «пять бумаг», которые она подала Василию. Видела и молчала.
Молчала потому, что это была ее мать. А мать, какой бы она ни была, всегда остается матерью. Матерью, которая родила ее, а потом выкормила, вынянчила, вырвала из рук многих болезней, поставила на ноги и выдала замуж. И сегодня она лгала ее мужу, может быть, тоже для нее.
Не на тот же свет, утаивая, приберегала она деньги, не на сторону же отдавала их. Или ей, или в дом, в хозяйство, а это значит — и ему, Василию.
Ангелина не может назвать свою мать воровкой и лгуньей, но от этого та не становится иной.
Василий вернул теще «пять бумаг» и сказал:
— Пригодятся на олифу и охру для пола… А мне и в голову, бы не пришло продать этот гиблый лес на топливо для кирпичного завода. Спасибо вам.
От этих слов щеки Ангелины густо покраснели. Она никогда не лгала Василию. Правда, она замалчивала кое-что, жалеючи мать, а теперь ей хотелось крикнуть. Назвать обман обманом… Но Ангелина опять промолчала. Застряли в горле слова.
Но несказанное, оставаясь в нас, нередко делает куда больше, чем прямая перебранка. Да, она родная дочь этой женщины. Ангелина многим похожа на свою мать. Чертами лица. Голосом. Походкой. Но и эта всего лишь внешняя схожесть теперь начинала тяготить ее. И она боялась этого растущего чувства к матери, всячески ища оправдания ее поведению. Но всему есть предел. Наступает такое время, когда человек, как бы он ни хотел, не может далее обелять черное. Нечто подобное произошло сегодня.
— Нехорошо ты делаешь, мама, — сказала, оставшись с ней, Ангелина.
— Яйца курицу — не учат, Линочка, — нравоучительно и спокойно заявила Серафима Григорьевна. — Я мать. Не о себе думаю. О тебе пекусь.
Это, конечно, была явная полуправда. Таксой же полуправдой было желание Серафимы Григорьевны выдать Ангелину за Василия. Она тоже тогда пеклась об Ангелине, а своей выгоды не забывала.
Что об этом говорить! Пока ей нужно молчать и прятать в своей душе чужую ложь. Прятать, пока это возможно.
А Лидочка по-прежнему пасла коз, исправно доила их, кормила ненасытных свиней и стеснялась в горячую пору ремонта дома попроситься в город, к бабушке. Ее бабушка Мария Сергеевна часто пересылала письма через брата Ивана. В последнем письме между строк чувствовалось, что бабушка прихворнула. И брат Ваня не скрыл этого.
Теперь Лида уже не могла пренебречь бабушкиным здоровьем. Ведь бабушка без матери — это мать. Бабушка — единственная и последняя кровная родня, которая никуда и никогда не уйдет, если не случится самое страшное и неизбежное.
Лида хотела поговорить с отцом, но поговорила с Аркадием Михайловичем. Он снова оказался на березовой опушке. Девочка была так искренна с ним, ее боязнь за бабушку была так велика, а слезы так близки, что, пораздумав с минуту, он сказал довольно повелительно:
— Вот что, Лидия… Отправляйся к бабушке, не заходя на дачу. А я буду пасти коз. И буду в ответе за все.
— Вы?
— Я!
— Это же очень смешно и нелепо!
— Тем лучше.
Лидочка все еще колебалась:
— Но как отнесется к этому Серафима Григорьевна?
— Не беспокойся, моя милая. Я с нею договорюсь. Мы так хорошо понимаем друг друга… Беги!
Лида побежала было, но, что-то вспомнив, вернулась.
— Это от Алины. Вот!
