Глеб подъехал к дубу и, достав из-под свиты секиру с иззубренным лезвием и треснувшим древком, посмотрел на эту секиру напоследок, печально вздохнул и спрятал ее в дупло. Но дупло оказалось глубоким. Глеб слышал, как секира скользнула куда-то вниз, раздался тихий шорох, а затем… — знакомый заунывный звук, голос секиры, который Глеб знал с детства. Дупло это было, возможно, лишь с виду дупло. А под ним был глубокий колодец. Секира падала в этот колодец, как в бездну, и гудела все тише и тише… Глеб не слышал, как секира упала. Просто голос ее затих. Быть может, она и не достигла дна? Пришла из глубины прошлого, ушла в глубину бездны, безвременья… Говорили, ее выковал бог. Волот. А был ли он?.. Глеб не мог сказать, видел ли он Волота наяву или тот к нему пришел в странном сне, в бреду. И сейчас, оглядывая свои руки, Глеб не мог сказать, была ли у него вообще «поющая» секира, а вся его жизнь — не видение ли, не игра ли это света и тени, не облачко ли, влекомое куда-то ветром, не звук ли, не голос ли — той же секиры?
Кто скажет, что такое явь?..
Волк удивленно кивнул на дупло:
— Чудеса!..
Не вспоминая больше о секире, Глеб сказал:
— Я в великом долгу у вас, побратимы, но не знаю, как и когда тот долг заплачу, поскольку ухожу из сих мест. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: старый Владимир возьмется искать меня так, как не искал никогда.
Щелкун, взъерошив себе пятерней волосы, ответил:
— Нам тоже здесь оставаться не след. Все видели, как мы дрались плечом к плечу с Глебом.
— Куда вы пойдете? — спросил Глеб. Волк оглянулся на дорогу:
— Вы оба знаете, что я в Киев иду. А зачем — сам не знаю. Наверное, чтобы не стоять на месте. Но еще говорят: Киев красив. Хочу на красоту полюбоваться.
— А ты, Щелкун? Щелкун вздохнул:
— Пожалуй, и я в Киев пойду. Ведь говорят: кто Киева не видел — не видел городов…
Глеб обнял друзей и сказал:
— На этом месте мы и расстанемся, — и он показал вперед. — Видите развилку? Одна дорога уходит на юг. Это ваша дорога.
— А ты? — выдохнул Волк. — Моя дорога другая — на запад.
— А куда она? Ухабистая… — Волк прищурил глаза, будто прицелился. — Самые ровные, самые прямые дороги ведут на юг.
— Говорил я недавно с паломниками, — припомнил Глеб. — Открытые простые люди. И сами они, и речи их пришлись мне по душе. Паломники эти звали меня в Царьград, а потом, может, и в Святую землю… Вот я и подумал сейчас: почему бы не сходить и не поклониться святыням христиан! — здесь глаза Глеба погрустнели, ибо он вспомнил Анну. — Пойду, наверное, за паломниками. Мне легко будет идти, ведь в здешних печальных местах я оставляю только могилы…
Волк спросил:
— Разве ты знаешь, какой дорогой пошли паломники? Как ты их теперь найдешь?
— Встречу каких-нибудь, — ответил Глеб. — К ним и прибьюсь. Все паломники — одно племя.
Щелкун с сомнением покачал головой:
— Ты, брат, не тот человек, который к кому-то прибивается. Ты из тех, к кому прибиваются.
Глеб пожал плечами:
— Значит, не буду одинок…
Так, разговаривая, они доехали до развилки и, еще раз обнявшись на прощание, расстались. Глеб поехал на запад, не оборачиваясь, а Волк и Щелкун, с сожалением оглядываясь на него, направили коней на юг.
Так часто бывает в жизни, что дороги разлучают друзей…
С холма на холм, от леса к лесу, мимо деревень и укрепленных городков бежала дорога. Дня через три пути Глеб уже ехал по землям, в которых прежде не бывал. И слава о нем — добрая ли, дурная ли — до этих мест не доходила. Леса здесь были гуще и выше, чем черниговские. И это Глеба очень удивляло, ибо он всегда считал, что выше и темнее черниговских лесов быть не может. Еще Глеб приметил, что чаще стало встречаться жилье: и совсем маленькие деревеньки, и большие села с церквями. Девушки в этих селах были хороши. Глеб ничего не мог с собой поделать — заглядывался на них. А местные женихи смотрели на него — на чужого — хмуро, иногда вызывающе. Эти люди не знали, кто перед ними, поэтому и были так смелы. А Глеб не обращал внимания на местных задир. Он думал, что на их месте, быть может, вел бы себя так же.
