— В следующий раз дай мне знать, и я почешу тебе это место. До того, как твой зуд все испортит. Я как раз начал работать с тенью твоего локтевого сгиба. Теперь все придется рисовать по памяти, а это уже не то. — Он улыбается. — Обещаю, я скоро закончу.
Я глубже утопаю в бугристом диване Флинта и наблюдаю, как он рисует. Наши взгляды встречаются, я начинаю дрожать и гоняю кудряшки взад-вперед по лбу, три раза. По привычке.
— Эй! — вскрикивает он.
— Извини… извини… больше не повторится, честное слово!
Он убирает уголь и дует на бумагу, черная пыль слетает на штанины его залатанных джинсов. Его взгляд движется по моему лицу, моему лбу; он продолжает рисовать. Мои ужасные кудряшки. Я хочу их расчесать, но уже обещала этого не делать. Когда я глотаю, в горле першит. Я помню, что плакала, что все ему рассказала, но воспоминания эти какие-то далекие, словно мне это приснилось.
— А откуда у тебя шрам над глазом? — спрашивает Флинт, его измазанные углем руки на мгновение застывают на коленях, он всматривается в шрам.
— Я упала в ручей, рядом с нашим домом в Миннесоте… — Я замолкаю, вспоминая руки Орена, ухватившие меня, вытаскивающие из воды; он прижимает теплое ухо к моей груди, проверяет, бьется ли сердце. — …но мой брат спас меня. — Взгляд Флинта спускается вниз по левой стороне моего лица, его рука движется вместе с взглядом, согнутая, что-то яростно ретуширует. — Могу я сейчас кое-что у тебя спросить?
— Разумеется, можешь, Ло.
— Какое у тебя настоящее имя?
Я вижу, как у него перехватывает дыхание. Моби просыпается и в этот самый момент прыгает на диван, потягивается, уперев передние лапы мне в живот. Флинт протягивает руку и отгоняет его.
— Он такого высокого мнения о себе. — Флинт смеется. — Считает себя красавчиком, который должен быть на каждом моем рисунке.
Я ловлю его взгляд, и он опускает глаза на лист бумаги.
— Ты можешь мне сказать. Я никому не скажу. Правда. — Я хочу постучать, но не могу, поэтому прикусываю нижнюю губу шесть раз.
— Не могу. Извини. Поклялся никому не говорить. — Он подмигивает, пытаясь свести все к шутке.
— Почему? Ты можешь сказать один раз, и больше тебе говорить никогда не придется. Я к тому, что не может оно быть совсем ужасным. В Детройте у нас был сосед, которого звали Ричард Кротчтангел. Дик Кротчтангел. Правда. Я не выдумываю.
Он смеется, но без души.
— Дело не в этом. Имя и фамилия у меня нормальные, просто… они связаны с моей прежней жизнью, а я больше не хочу думать о моей прежней жизни. Потому я теперь Флинт. — Его лицо на мгновение темнеет. — Человек не может вечно терпеть чьи-то пинки. В какой-то момент он уходит, понимаешь?
Мне вдруг вспоминается сон: «Сапфир… четыре тридцать семь».
— Чьи пинки? — спрашиваю я.
— Людей, — резко отвечает он, его лицо становится каменным. Потом он смотрит на рисунок и возвращается к прерванному занятию. — К примеру, моего отчима.
Я жду в тишине, боюсь даже дышать, надеюсь, что он скажет что-то еще.
Он сосредотачивается на рисунке, потом все-таки продолжает.
— Думаю, поэтому мне так нравится рисовать. — Уголь вновь быстро движется по листу бумаги, словно танцует. — Ты можешь увидеть, какой человек на самом деле… сквозь все наносное дерьмо. Ты можешь добраться до сути. Детство заканчивается, так? Невинность тоже. Но полностью они не уходят… мы их храним, сохраняем. В наших глазах или глубже. Понимаешь?
Он отрывает уголь от листа бумаги, смотрит на меня, смотрит мне прямо в глаза. Кладет лист бумаги, на котором рисовал, на пол, уголь — рядом с ним. Подходит к дивану. Я наблюдаю, как он протягивает руки к моему лицу и пальцами откидывает кудряшки со лба, и, откидывая их — три раза, — проводит пальцем по шраму над моим глазом.
Что-то сжимает мне горло, когда он касается моего шрама так нежно, словно никогда раньше не касался кожи другого человека, и я смотрю на него, и вся дрожу, потому что еще никогда юноша так не прикасался ко мне, и я не знаю, что делать или думать, и я даже не помню, как дышать.
А потом, медленно, он наклоняется вперед, и я наклоняюсь к нему, и наши губы встречаются — сначала мягко, осторожно, — прежде чем я вжимаюсь в него, а его руки на моей шее, на моей спине, скользят по мне, обнимают меня, и мы целуемся жадно, как изголодавшиеся. Мой первый поцелуй.
И тут я знаю, что делать, и я никогда ничего так не хотела — я вся, каждой клеточкой. Да и что может быть лучше мягких губ Флинта на моих губах под тягучим светом подвала? Кожи Флинта, прижимающейся к моей коже на бугристом диване, когда бугры эти вдавливаются мне в спину, как маленькие кулаки. Больших рук Флинта, отгоняющих холод, который наползает сквозь тонкие стены, подушечек его пальцев, обследующих каждую часть моего тела под взглядами сотни нарисованных обнаженных женщин… Я чувствую, как мною овладевает желание.
