Среди гостей не хватает двоих, мужчины и девушки: они тайком покинули террасу, прошли мимо забытого крокетного молотка, брошенного среди рододендронов, по садовым тропинкам, вьющимся между деревьями. Парочка прикрывает руками рты, чтобы сдержать смех или нечаянный вскрик, когда ветка вдруг хлестнет по босым ногам. Девушка — семнадцатилетняя именинница, которая за свою короткую жизнь уже не раз на собственном опыте убедилась, что такое разбитое сердце, и которой еще предстоит пережить много горя. Но сегодня она отогнала прочь страхи и волнения. В глубине души эта девушка знает, что жизнь никогда не будет такой запретно-сладкой и такой восхитительно новой, как в эту летнюю ночь. Поэтому да, она тоже зачерпывает жизнь полными пригоршнями, и кто бы стал винить ее в том, что она держит за руку мужчину, который столько дней дарил ей ленивые, мечтательные улыбки (на его ресницах при этом сверкали капельки морской воды) — широкие и невинные улыбки, в то время как остальные просто смотрели на нее, — а также загадочные многообещающие взгляды, когда ненадолго оставался с ней наедине в хартлендском розарии. Сегодня вечером девушка не видит в его глазах улыбки. Он так близко, что она чувствует тепло его кожи, и его запах смешивается с ароматом недавно скошенной травы и более тяжелыми, загадочными запахами ночного сада, который не хочет, чтобы его тревожили, даже если речь идет о первой любви. Здесь, среди фруктовых деревьев, воздух прохладнее, и девушка невольно вздрагивает. Мужчина обвивает ее стан рукой, привлекает к себе, другой рукой приподнимает ее подбородок, и в этот миг жизнь кажется ей идеальной.
Но — и дом знает об этом — беда уже витает в воздухе, и золотой фасад этого идеального лета, мерцание безрассудной, благоухающей ночи вот-вот померкнут. Дом всегда надежно хранил секреты, поэтому и сейчас не станет рассказывать о том, что задумала жизнь. Вместо этого он вбирает в себя мимолетное воспоминание о первой любви, чтобы сберечь его на веки вечные.
Странная штука смерть. Не то чтобы
Принимая во внимание панический страх смерти, я почти ничего не помню о том дне, когда мою мать сбил грузовик. В моей памяти остались маленькие разрозненные фрагменты, например, абсурдное количество стекла на Говер-стрит и выражение на худощавом лице отца, когда мы ждали такси, которое должно было отвезти нас в морг. Помню, как моя сестра Венетия спорила с полисменом, по всей видимости, допустившим ошибку.
Единственное, что я отчетливо запомнила, — это момент, когда мне сообщили о трагедии. Я стояла перед холодильником на маслобойне, держа в руках шестьдесят пять яиц для безе. Слезы, которые я могла бы пролить, исчезли; мои глаза необъяснимым образом оставались сухими. Так продолжалось несколько недель, наполненных отчетами коронера, любимыми мамиными розами сорта «Графиня», лежащими на ее гробе, визитами к отцу, чтобы проверить, встал ли он утром в большом и навсегда опустевшем доме на Роуз-Хилл-роуд. Все это время я не плакала.
Дело в том, то некоторые люди почти не плачут, поэтому сами по себе слезы — это, пожалуй, неверное средство измерения чьей бы то ни было способности горевать, однако я никогда не принадлежала к числу таких людей. Напротив, я очень часто плакала; это было то немногое, в чем я преуспела. В детстве я рыдала с такой готовностью, что мама утверждала, будто мое тело полностью состоит из соленой воды. «Ты моя личная юдоль скорби», — говорила она. Я плакала, когда у меня выпадали молочные зубы, и из-за белого налета на миндалинах; я боялась, что кто-то притаился в моем шкафу, под кроватью или на дне бассейна. Я заботилась о бродячих кошках, подбирала птенцов, выпавших из гнезда, и целыми днями возилась с ними.
