И вот мы уже за стенами, хрустим подметками сапог по обледенелой траве. Мы пересекли границу, вышли за самый край мира. Перебираемся через земляную насыпь, спускаемся в долину, переходим ручей и шагаем вверх по холму. У меня от холода болит голова, но это хорошая боль — чистая и незамутненная. На вершине холма стоит рощица из трех берез и куста остролиста. На востоке небо уже посветлело, но солнца еще нет. Константин останавливается, разворачивается лицом к самой светлой части горизонта и ждет. Дыхание, что вырывается у него изо рта, образует вокруг его головы нимб.
— Если Трибун обнаружит, что мы самовольно ушли из лагеря, нам грозит всю неделю простоять ночью на часах, — ворчу я. Это воспоминание откуда-то из юношеских годов, нам обоим лет по шестнадцать, не больше. — Или еще хуже. Что, если нас обнаружат местные? Что делают два римских солдата ночью за стенами гарнизона?
Константин вытаскивает меч и указывает на горизонт, затем очерчивает лезвием круг.
— Ты знаешь, в чем разница между «здесь» и «там»?
— В том, что женщины там красивее? — предполагаю я.
Теперь острие его меча указывает на форт, который едва различим на холме за нашими спинами.
— Нет, все дело в стене. Внутри нее можно ничего не бояться. Снаружи, перед ней, нет ничего, что стоило бы защищать.
— То есть тебе больше по душе стоять здесь, чувствуя, как холод пробирает до костей, и прислушиваться к теням?
Впрочем, Константин меня не слушает.
— Ты знаешь почему?
— Что почему?
— Почему империя означает мир?
— Потому что наша армия выбьет желание воевать у любого, кто посмеет на нас напасть.
— Наша сила в единообразии, — его взгляд по-прежнему устремлен на форт позади нас. — Протяженность границ империи четырнадцать тысяч миль, и на каждой миле есть форт, который выглядит точно так же, что и соседний, а за их стенами люди говорят на одном и том же языке. Независимо от того, что перед тобой, — Дунай, Нил или Тайн, все едят одну и ту же пищу, слушают одни и те же песни, молятся одним и тем же богам.
Я топаю ногами, чтобы согреться. Интересно, как я объясню центуриону обмороженные пальцы? Константин поворачивается ко мне.
— Как ты считаешь, зачем мы молимся богам?
Я тру глаза. Я слишком устал, чтобы дальше поддерживать этот разговор. Черное небо над головой постепенно делается пурпурным, словно императорская мантия. Но Константин ждет от меня ответа.
— Чтобы избежать злой судьбы?
— Именно. — Похоже, я угадал ход его мыслей. — Но, по-моему, мы должны ждать от наших богов большего. В конце концов, они ведь боги.
— Они завистливые, похотливые, коварные. Они готовы убивать отцов, братьев, детей, у них странная склонность к скотоложеству.
— Это старые боги, — он отмахивается от них так же, как от стариков. — Ты знаешь, был один греческий философ, я забыл его имя. Так вот, он говорил, что старые боги — это просто выдумка. Вернее, реальные люди, легенды о которых в течение поколений обрастали разного рода преувеличениями — и так до тех пор, пока люди не превратились в богов.
Я трогаю железный амулет у меня на шее, мой оберег, призванный оградить меня от темных сил.
— В последние пятьдесят лет наши властители вели себя как эти самые старые боги и едва не погубили империю. Мы же должны смотреть дальше. Нам нужно божество более высокого порядка.
— Перемены начинаются наверху.
— Старые боги — повелители тьмы. Мы должны поклоняться богу света. Единому богу единого мира. — С этими словами Константин срывает ягоду остролиста и давит ее между пальцами. Со стороны кажется, будто он укололся о шип. — Свет пришел в этот мир, и тьма не смогла его поглотить.
— Что это?
— Что-то, что я слышал во время мессы. — Похоже, что мысли его сейчас витают далеко. — Кем бы ты ни был в империи, ты смотришь на небо и видишь солнце, и знаешь, что оно с тобой. Греет тебе спину, помогает созревать урожаю, освещает путь. Даже в самую глухую зиму оно возвращается. Непобедимый свет.
Он поворачивается лицом к востоку и протягивает руки. На горизонте уже появилось тусклое свечение. Но пока солнце остается за горизонтом, и мир по-прежнему погружен во тьму.
Странно, почему вдруг всплыло это воспоминание? Не потому, что позже это стало важно. В «Хрониконе» Александра об этом не говорится. Но историки, которые после смерти императора вольны писать все, что им вздумается, наверняка запишут, что вклад Константина в оборону империи состоял в ослаблении ее границ. Он отвел действующую армию вглубь и сосредоточил ее там, оставив охранять границы лишь вспомогательные части и отряды местного ополчения. А поскольку приграничное население свободно перемещается туда-сюда, то примерно половина тех, кого ополченцы были призваны не пускать в пределы империи, были их родственниками.
Это все равно что оставить корпус корабля гнить, надеясь при этом, что у вас хватит ведер, чтобы вычерпать из него воду, заметил как-то раз один мой знакомый моряк-левантинец.
