Первые же кадры оглушили меня как пощечина – пощечина всему, над чем я работала эти шесть лет. Замечательная красавица Кира Найтли изображала отвратительную истеричку, в которой не было ничего от моей Сабины. Я как-то невольно присвоила Сабину – она, конечно, была Линина, но Лина умерла и оставила ее мне в наследство. Я так долго и мучительно обрабатывала рассказы Лины о Сабине, что свыклась с мыслью о своем соучастии в их особых отношениях.
Выпендриваясь перед Юнгом, Сабина на экране рассказывает, как отец избил ее в четыре года в какой-то темной кладовке. Мне хотелось вскочить и закричать: «Отец Сабины обожал ее и никогда пальцем не тронул. Он бил только ее маленьких братьев,- из сочувствия братьям и выросла ее истерия!» А на экране из этих выдуманных отцовских побоев в Сабине вырос какой-то монстр, в котором мазохизм переплетался с эротоманией. Линина Сабина была нежная, чуткая и человечная. Но авторы фильма не знали ни Сабину, ни Лину. Они и Юнга не знали, он у них ходит по экрану как заводная кукла, лишенная всяких эмоций. И хоть его отношения с Фрейдом изображены в фильме довольно точно, их спокойные беседы хорошо воспитанных джентльменов не дают никакого объяснения странной вспышке взаимной ненависти, разрушившей их многолетнюю взаимную любовь.
Из переписки Фрейда с Юнгом вырастает картина не просто взаимной любви, а какой-то ненормальной страсти. Что же привело к такому разрушительному взрыву, чуть не погубившему всю идею психоанализа? Но искажение отношений Фрейда с Юнгом не задело меня так, как пронзило мою душу искажение отношений Сабины с Юнгом. Когда дважды повторилась отвратительная сцена, в которой Сабина, привязанная за руки к спинке кровати, восторженно вопит под ударами ремня, прочно зажатого в руке Юнга, мне стало сильно не по себе.
Никак нельзя объяснить, зачем он это делает – хлещет ее ремнем, многократно и с оттяжкой: он сам, что ли, а не только она, получает от этого сексуальное удовольствие? Я внимательно прочла и детально изучила дневники Сабины и всю ее многолетнюю переписку с Юнгом – там не было и намека на это безобразие. Чуткий к моим настроениям Марат мягко прижал локтем мою руку: «Не вспыхивай, Лилька. Ведь в зале сидят зрители фильма, а не его создатели».
Внешняя сторона фильма тоже прогнала по моей спине полчища мурашек: в дневниках Сабина любит повторять, что в первые годы бегала по Цюриху, изображая из себя девчонку-простушку, растрепанную и небрежно одетую. Она специально описывает, как Юнга поразило ее внезапное преображение в роскошную элегантную даму, когда она решила изменить свой образ. А на экране она чуть ли не с больничной койки вскакивает в замысловатой изысканной шляпе, совершенно чуждой ее внутреннему миру. И на протяжении всего фильма то и дело меняет эти шляпы, словно светская дама без особых занятий, а не полноправный член научных семинаров Фрейда.
Но больше всего меня потрясла заключительная фраза, написанная белым по черному полю экрана: «Сабина Шпильрайн вернулась в Россию, где воспитала поколение выдающихся психоаналитиков. Потом уехала в свой родной Ростов, и вместе с двумя дочерьми была как еврейка расстреляна нацистами в местной синагоге». Оказывается – расстреливали в синагоге! Откуда в Ростове взялась синагога на 23 тысячи человек? И никто даже не подумал, куда нацисты могли потом девать такое количество трупов!
Неужели создатели фильма о Сабине ничего о ней не потрудились узнать? Об ее изгнании из советской психиатрии, об ее изгнании из Москвы, о насильственном закрытии ее клиники в Ростове, о трех ее невинно расстрелянных братьях, о самоубийстве ее мужа – у меня не было сил продолжать этот ужасный список. Неужели их интересовала только подгнившая псевдо-клубничка ее садо-мазохистских отношений с Юнгом?
Зажегся свет. Члены клуба, нарядные дамы и господа, неторопливым потоком двинулись к выходу. На просцениум перед экраном вышел директор клуба и объявил, что в голубом зале накрыт небольшой фуршет для дорогих гостей – милости просим. «Мы ведь не пойдем?» – почти утвердительно спросила я. «Обязательно пойдем, - твердо отказал мне Марат. – Разве мы не хотим стать полноправными членами клуба? Нужно заводить знакомства».
Мы сели за столик, рассчитанный на восьмерых, - фуршет был легкий и изысканный: ломтики разных сыров, виноград и вино, как и положено в приличных домах после десяти вечера. Тарелочки были из тонкого фарфора, бокалы – из хрусталя или под хрусталь. Стало ясно, почему в члены клуба принимают только избранных. Знакомства посыпались на нас градом – мы явно пришлись по вкусу членам клуба. «Марат, скажи им, что твоя мать была приемной дочерью Сабины и провожала ее на расстрел не в синагоге, а в Змиевской балке», - прошептала я. «Посмотри на их благополучные лица, - посоветовал Марат. – Они даже не поймут, о чем идет речь».
