– Она говорит, что не ожидала от Золотухина и собирается тебе написать.
И опять меня успокоила Люся:
– Не бери в голову, не обращай внимания на 80-летнюю, слегка свихнувшуюся от славы, добрую старуху… И ребята прочитали оба и правильно все поняли, абсолютно будь спокоен… Ведь они то время не помнят, они его знают только по моим рассказам и собирают вот по таким бумажкам. Ты написал, как никто, точно. Слова – очень трудная штука, кто с ними знаком…
Господи! До чего же благородная баба. А про плакат? Дом выпустил плакат ко дням Володи, и она (ей самой было недосуг) послала его с сотрудницей Н. М.
– Н. М. посмотрела и завопила: «Я давно подозревала, что Люся что-то не то делает в музее! Она мне специально ко дню рождения нож в сердце всадила!»
– А что такое, из-за чего?
– Абсолютно не из-за чего, а из-за фотографии, где была Марина.
– Ну и что?
– «Здесь я должна быть, а не Марина. Я – мать, а не Марина!» Ну, что ты на это скажешь? Так что не бери в голову, у тебя есть более серьезные оппоненты.
– Да я уж получаю угрозы…
– Так вот, как бы они не перешли от слов к действию. Начнут прокалывать шины, а то и похуже.
Дневники есть мгновения, зафиксированные моими окулярами-глазами. Если глаза – зеркало души… Значит, в душе порча от того изображения в искривленном свете, обезображенном… Для вас. Я этого обезображивания, искривления, естественно, не вижу и видеть не могу. Но у меня есть защитительная грамота от таких взглядов – заключение жены и матери детей Высоцкого, Люси Абрамовой.
Перед спектаклем меня вызвал шеф и приказал петь с Володей «Баньку». «Ты у кого работаешь?! А то ведь скажут – он сказал и ты не поешь». – «Я не в форме, у меня нездоров голос, я опозорюсь». – «Твоя природная музыкальность не даст тебе опозориться… Иди готовься!»
И Бог меня спас!! Я так не пел с Володиной фонограммой никогда, так хорошо, чисто, разнообразно.
В 4 утра кто-то как толкнул меня и я проснулся: умер Володя. Я вынул из тряпок его маску, спрятанную от жены, которая в сердцах сказала как-то, что разобьет ее, и на свое место ее положил. Когда развернул, Володя улыбнулся мне. Я вспомнил слова худ. Юры Васильева: «Маска живет, живая…» Надо съездить на кладбище, поклониться.
Наконец-то пошли записки в лоб.
«Мы знаем, что Вы поддерживали антисемитские выступления таких организаций, как «Память». Как Вы совмещаете эту антисемитскую деятельность в России с выступлениями перед эмигрантами из России здесь?»
«Почему Вы согласились играть роль вместо Высоцкого в Театре на Таганке, в то время как все другие актеры отказались, тем самым его поддерживая?»
«Господин Золотухин, Вы остались бы в США, если бы Вам выпала такая возможность?»
«Затрахают вопросами!» – предупреждал Имма Глейзер. Так оно и вышло. Но почему я, однако, с такой охотой отвечаю, вспоминаю, горячусь и получаю кайф от своих ответов? Я хочу оставить свой след на этом континенте, я хочу вернуться сюда. Хотя как мне не нравится опять эта возня вокруг Высоцкого, «Памяти», еврейства! В России возня вокруг В. С. приутихла.
Из Ф. в Б. перелетели за 813 долларов – платил Симонов. Представлял меня Иосиф, а потом Иммануил обелял: «Мы звонили в «Память», в «Наш современник», в газету «День» и везде получили самый отрицательный ответ». Слухи… Песня Высоцкого (читает эпиграмму на меня, за что я целую его на выходе).
Это, пожалуй, самая приятная встреча за рубежом. Это энциклопедия молодой, причем закулисной внутренней, Таганки. Я часто видел его около Зины Славиной. Вошел он в историю с похорон В. В. С мальчиком на плечах пробивался он к гробу Володиному, был снят крупным планом и показан.
20 концертов.
Володя Высоцкий не требовал особых благ себе в жизни, особой зарплаты, одежды особой, еды, питья или признанья открытого, не в меру комплиментарного. Здесь можно многое перечислять из того, чего он не требовал особого, но… если в компании была женщина или женщины, за ним было негласное, но безоговорочное право на любую из них. Первый выбор был за ним, остальные разбирали дам после него. Вот это – как бы само собой разумеющееся раз и навсегда и не подлежащее сомнению, что такая-то может предпочесть кого другого, – это меня умиляло, но других, я думаю, задевало не на шутку.
