Может, такой же фашист, охваченный кровавой жадностью, уложил в могилу отца Джюгаса?.. А сотни и тысячи невинных людей, не вернувшихся в свое семейное гнездо?
Таков наш век. Век больших и решающих схваток. Этого не скрыть даже от наших детей. Они также участники и свидетели…
Так философствовал я, скромный деревенский учитель, глядя на произведение Джюгаса.
В середине лета я уехал в санаторий в Друскининкай лечить ревматизм. Покинул резвого веселого Джюгаса. Оставил ему стопку книг.
— Когда надоест играть — читай. А что ты мне вылепишь?
Голубые глаза мальчика были серьезны. В них отражалось синее небо. Джюгас следил за полетом ласточек. Птицы поднялись высоко, блестя крылышками.
— Есть ли, учитель, птица, которая достигнет самой высочайшей синевы?
— Есть.
— Как она называется?
— Человек, — и я пальцем указал на него самого.
— Я?.. — по-детски удивился Джюгас.
— Да, ты.
Он проводил меня до большака. Идти с Джюгасом было хорошо, весело. Мне, старому холостяку, казалось, что у меня — славный сын!
Вернувшись после отпуска, я сразу же спросил Каригайлу:
— А наш Джюгас? Каких необыкновенных птиц и зверей он тут вылепил?
Печаль лежала на лице друга. Он опустил голову. Молчал. Долго, долго молчал.
…Это случилось в середине лета, когда земля очень зеленая и пахучая, небо синее и высокое, птицы поют самые красивые песни, а сердца людей полны тихой радости. Джюгас собирался удить и ловил кузнечиков. У подножия холма в калужнице он нашел авторучку. Это была удивительная находка! Синяя, с металлической блестящей головкой. Авторучка — мечта всех деревенских учеников. С какой завистью Джюгас посматривал на мою старенькую «литуанику», купленную еще до войны…
Удивительно ли, что мальчик весело поднял находку? А как же ее не повертеть в руках!
Джюгас отвинтил блестящую головку ручки. Горящими от любопытства глазами хотел увидеть чудесное перо.
И увидел… Между пальцами блеснул огонь. Опаляющая струя ударила в глаза. Гитлеровская мина-сюрприз терпеливо ожидала своей жертвы. Мой бедняжка Джюгас набрел на след фашиста. И на зеленый ковер из слепых, выжженных впадин покатились кровавые слезы… Ни птиц, ни рек, ни облаков эти глаза больше не увидят.
Погиб великий скульптор. Остался маленький, бедный слепой мальчик. Остался обездоленный человек.
…В комнате тишина. Сумерки. Я смотрю на семиногого исступленного зверя. Не замечаю, как моя рука сама поднимается, тянется к скульптуре Джюгаса. Я давлю пальцами длинную змеиную шею чудовища.
Ты никогда не возродишься. Нет!.. Если бы ты был жив — я бы сам тебя уничтожил.
Не скрываю своей ненависти. Она свята и справедлива.
Но и эта безмолвная пучина иногда говорит, когда ее взволнует какая-нибудь встреча, пожелтевшее письмо, порыв ветра.
Рыбаку Робертасу Дьевинису не давал покоя его неуемный нрав, за который пятидесятилетнего рыбака прозвали старым бесом. Никому не удавалось так «отделывать» рыбачьи суда, как Робертасу. Иной раз, по словам его однолетков — боронильщиков моря, он прямо-таки играл и своей и чужой жизнью. Такой уж был Робертас Дьевинис — закаленный морем рыбак.
Разговориться с Робертасом по душам было трудно. О прошлом он не заикался. А о настоящем, бывало, буркнет:
— Чего тебе сказать? Нынче рыба не идет, море неспокойное, сердитое.
— Почему?
— Полнехонькие тралы выгребали самок — в них весу больше. Зато председатель премию огреб. Море и мстит.
Вот и весь разговор.
Правда, другие рассказывали, как Дьевинис дважды тонул. В первый раз, когда рыбаков мотал шквал на море. После шквала они упали на палубе и уснули. Лодка ночью тихо дрейфовала без огней — волны сорвали фонари с мачты. Не было в те времена ракет, не соблюдали строго вахту. Мимо шел из Риги шведский «купец» с транспортом лошадей. А что такое одинокая лодчонка в ночном море? Скорлупка… Стукнул ее носом торговый корабль и пошел своей дорогой. И только один Дьевинис успел ухватиться за оторвавшуюся дубовую доску, влез на нее да так и плавал без малейшей надежды, взывая к бескрайней тьме, печальным звездам, жадной пучине.
Видно, сильно звучало в его голосе желание жить. Услышали Дьевиниса на случайно подвернувшейся лодке латышских рыбаков. Отыскали они доску с человеком. И потом еще рыскали взад и вперед, но обнаружили только три спасательных пояса. Какой же рыбак наденет пробковый жилет, укладываясь спать хотя бы и на мокрой палубе?
А в другой раз хлебнул Дьевинис морской соли, когда катер перевернуло по дороге к пристани. Тогда Дьевинис ухватился за цепь и обмотал ее вокруг себя. Волны швыряли лодку то к берегу, то к морю, терли цепь о киль. Рыбак, захлестываемый водяными горами, плавал — хоть не в лодке, так за лодкой.
С нечеловеческими усилиями Дьевинис добрался-таки до берега, стремясь ощутить под ногами твердую почву, надышаться ее запахом и снова вернуться в море… А как доберется он в следующий раз?
