При входе в цокольный этаж Военного министерства скучную светло-зеленую с кремовым отделку оживлял большой агрегат – кондиционер, состоящий из квадратных секций и выкрашенный в дикий большевистский красный цвет. Спустившись по лестнице, я свернул за угол и столкнулся с суровым шотландцем – сержантом военной полиции, стоявшим у входа в кинозал. В углу беседовали Карсуэлл, Мюррей и Росс. С ними был гражданский – крепкого сложения, с длинными черными волосами, с галстуком Гвардейской бронетанковой дивизии. Из верхнего кармашка его пиджака торчал сложенный треугольником носовой платок. Этот на редкость веснушчатый мужчина то и дело откидывал назад голову, демонстрируя очень ровные, идеально белые зубы. Ближе к экрану, размером не превышавшим носовой платок, сидел Чико, тревожно стреляя по сторонам блестящими глазами, чтобы не пропустить шутку и вовремя посмеяться. Беседовал он с худым майором, который художественно распределил на голове полдюжины прядей – все, что осталось от его волос. Если для показа фильма пришлось пригласить майора, может, его и стоит посмотреть.
Распоряжался всем, похоже, Росс, и когда я прибыл, кивнул, словно мы не виделись с ним несколько недель. Он обратился к девяти зрителям (два человека Росса только что подошли):
– Никакой новой информации по этому делу нет, друзья, но мы будем очень признательны, если вы кого-нибудь или что-нибудь узнаете, хотя бы место. – Он выглянул за дверь. – Все в сборе, сержант. Больше никого не впускайте.
– Сэр! – услышал я рык сержанта.
– О, – снова повернулся к своей аудитории Росс, – и прошу прощения, друзья, но не курите, как на прошлой неделе.
Свет погас, и мы просмотрели несколько сотен футов неотредактированного немого кинофильма на 16-миллиметровой пленке.
Одни кадры были не в фокусе, другие – передержаны. В основном они запечатлели мужчин в каком-то помещении и в возрасте от тридцати до пятидесяти. Трудно было с уверенностью сказать, знали эти хорошо одетые и чисто выбритые мужчины, что их снимают, или нет. Свет включился. Мы тупо переглянулись. Я громко обратился к Россу:
– Откуда это? В смысле, о чем это?
– Честно говоря, – ответил Росс, и я приготовился ко лжи, – мы пока и сами точно не знаем. Возможно, будет продолжение.
Крепкий персонаж удовлетворенно кивнул. У того, кто находил подобное объяснение удовлетворительным, легкий характер. Не сомневаясь, что это человек Росса, я надеялся, что Карсуэлл и Мюррей проявили осмотрительность. Мне не хотелось присоединяться к идиотской игре плаща и кинжала, в которую играл Росс, между отделениями, но учитывая недавний шаг Росса, чем меньше ему говорить, тем лучше.
– Еще вопросы? – осведомился Росс, как будто ответил на первый. Снова молчание, и я подавил в себе импульс зааплодировать.
Веселый толстый швейцар пожелал мне хорошего дня, когда я вышел через подъезд на Хорсгардс-авеню и зашагал по Уайтхоллу к Найтли в Скотленд-Ярд.
В проходной пожилой полицейский разговаривал по телефону.
– Кабинет двести восемьдесят четыре? – спрашивал он. – Алло, кабинет двести восемьдесят четыре? Я ищу чайную тележку.
Найтли я увидел в коридоре. Он всегда выглядел неуместно на фоне всех тех полицейских. Прилизанные волосы, изборожденное глубокими морщинами бледное лицо и седые усы делали его старше, чем на самом деле. Найтли носил очки в толстой черной оправе с прямыми дужками, которые облегчали ему снятие очков до половины перед тем, как он собирался что-нибудь сказать вам или показать, а затем, чтобы подчеркнуть свои слова, он резким движением возвращал их на нос. Расчет времени и исполнение были отработаны до совершенства. Я еще ни разу не видел, чтобы он промазал мимо носа. Спустился Найтли, чтобы забрать меня. В руке он держал металлическую коробку с пленкой диаметром около восьми дюймов.
– Думаю, вы согласитесь, – очки уже почти покинули его лицо, и он смотрел поверх них, – что ваше путешествие сполна оправдало себя.
Очки вернулись на место, маленькие изображения дверного проема отразились в линзах. Он тяжело погремел жестянкой и повел меня в свой кабинет. Места здесь было в обрез, как в очень многих кабинетах Скотленд-Ярда. Я закрыл за собой дверь. Найтли принялся убирать кипы бумаг, папок и карт с письменного стола размером с колено, который занимал большую часть помещения.
Неизвестно откуда появилась старая карга с чашкой мутного кофе на влажном металлическом подносе. Мне хотелось сказать ей, что ее разыскивали, но я обуздал свой порыв. Найтли раскурил старую черную, покрытую нагаром трубку и наконец, после того как мы обменялись любезностями насчет британских совещаний, откинулся назад и приступил к делу.
