Касатки однажды резали в море кита, а кит ушел от них с ножом вместе. Потом означенный кит умер, выкинуло его на берег. Нымылане обрадовались, стали срезать с кита ремни вкусного жира и нашли в ките нож. Скоро узнали про то касатки и потребовали свой нож обратно, но нымылане не дали. Касатки рассердились и так сильно приступили к берегу, что вода замутилась, а некоторые утесы рухнули. Так что, все знают: если вдруг мутнеет вода, это касатки идут требовать потерянный нож.
А почему замутилась вода?
Смирял себя. Догоню Айгу! Догоню Кенилля!
Думал: вот всю жизнь себя смиряю. В сыром Санкт-Петербурхе смирял, в далекой Сибири смирял, на дальних островах, теперь на Камчатке себя смиряю…
Кенилля…
Вода быстрая, мутная.
Толкаясь веслом, вспомнил.
Год назад в снежных зарядах вышли к балаганам Айги.
В полуземлянке темно, дым, девки прятались под пологом, сильно боялись русских. Айга тоже сперва боялся. Слышал о русских, но сам русских никогда не видел. Сидел у очага, оглядывался робко, прикармливал небольшой огонь. Ветки смолистые – вспыхнут с треском, сразу все видно в полуземлянке, а в вое ветра снаружи прокатывается далекий подземный гром и полуземлянку колышет, как лодку на волне. Похабин с непривычки, совсем одурев от дыма и усталости, даже попытался выброситься из полуземлянки, только маиор крикнул: «Держи Похабина!» Схватили. Сказали: остынь, ничего более не бойся. Это земля трясется, но все равно – земля. В такой стране мы еще много чего услышим и увидим странного, Похабин. Крепись духом, терпи.
Река Уйулен – путь млечный.
– Раним немножко барина… – предлагал Похабин, веслом подгоняя лодку. – Не захочет вернуться в Россию, раним немножко барина. В руку, например, чтобы драться не мог. И такого поведем к русским. Нельзя оставлять барина одного среди дикующих. Мне строгий покойный государев человек господин Чепесюк так и наказывал: следи за каждым шагом барина, Похабин, ничего не смей упускать! Наверное, сильно хотел, чтобы барин вернулся в Россию… – Неодобрительно покачивал рыжей головой, отталкивал веслом сносимые по мутной воде коряги: – Ведь вот что задумал барин, ну, просто умом занемог: стремится в дикующие!
– Диковать – зло. После шведа, может, главное зло, – согласился маиор. – Я убивал за такое.
– Ну? – дивился Похабин.
– А то! – сурово ответил маиор. – Помни свою официю! – И кивнул: – Боюсь, что не пойдет в Россию Иван… Шишига у него…
– Как не пойдет?
– А так! – неукротимо объяснил маиор. – Упрям. Коль отнять у него шишигу, Иван спрячется в лесах, начнет курить вино. Раньше был склонен к такому. А не сможет курить вино, начнет жевать мухомор. Что-нибудь да найдет. Может, и вернется в Россию, но когда сам надумает. Не раньше.
– А дикующий?
– Вот я и говорю, Похабин, работай веслами! Нам Айга сейчас нужен больше, чем Иван. Нам надо первыми выйти на Айгу. Отеческой аттенцией не оставить дикующего, отправить его с шишигой как можно дальше… Так далеко, куда не дойдет даже Иван… Хоть к чюхчам…
– К чюхчам не пойдет Айга.
– Это я к слову, – согласился маиор.
– Смотри, – удивился Похабин. – Баба!
На берегу, правда, приплясывала, подпрыгивала, вся трясясь, темная нымыланская баба. Голос непомерно высок, вскрикивала визгливо. Вскочит, потрясется, попрыгает, потом сядет на землю, но долго не сидит – снова вскочит, снова потрясется, попрыгает. На плечах камлейка из птичьих шкурок, вытертая до блеска, а ноги босые. И никакой лодки у берега, никаких на берегу балаганов. Непонятно, как попала на берег. Может, пришла пешком?
– Чего это она? – удивился Похабин, придерживая бег лодки.
– А ты спроси, – загадочно позволил неукротимый маиор. – Только вплотную не подгоняй лодку к берегу. Видишь, коряга торчит из воды? Цепляйся веслом за корягу.
– Почему нельзя к берегу?
– А глянь.
Не вставая, маиор Саплин вскинул над собой руку.
Баба на берегу, страшная, как пужанка, приплясывая, подпрыгивая, тоже вскинула над собой руку.
Маиор резко согнул руку в локте, так же резко мотнул маленькой головой, и баба на берегу в точности повторила все движения.
Маиор хитро покрутил головой, лихо подбоченился, изогнулся, и так же подпрыгивая, приплясывая, страшная баба-пужанка лихо и подбоченясь с удивительной точностью повторила каждое движение маиора.
– Чего дразнится? – растерялся Похабин.
– А ты спроси, – все так же загадочно подсказал маиор.
– А ответит?
– Непременно.
– Имя-то есть у бабы? – подозрительно покосился Похабин.
– Ямгой звать, – ответил маиор. – Однажды видел ее на стойбище нымылана Екыма. Помнишь Екыма? Он лисичек нам привозил.
– Помню.
– Ямга – баба болезная. Ее так и называют. – И ухмыльнулся: – Спроси, спроси бабу, Похабин. Может, видела Айгу? Или Ивана?
– Кышь шишич, Ямга? – крикнул Похабин с лодки. – Зачем одна стоишь на берегу?
– Кышь шишич!… – высоким голосом ответила баба, ни на секунду не прекращая ужасные подпрыгивания. – На берегу!…
Похабин удивился:
– Почему так говоришь, Ямга?
– Так говоришь!… – как эхо повторила баба.
– Шаманит она? – оглянулся Похабин на маиора.
