Волны медленно шли к берегу, замедлялись на отмелях, начинали вспухать, расти. Совсем сердитые подгребали под себя воду, вдруг обнажая дно. Краб, тоже сердясь, мотал тяжелой клешней, сердитая рыба, завалившись на бок, била хвостом по камню, а волны уже поднимались – над крабом, над рыбой, над камнями. Росли, росли и, наконец, взрывалась чудовищными фонтанами.
Почему так? Вот встает вода, видишь воду. Вот падает вода, опять видишь воду. Кенилля…
Сердце сосало.
Зачем новые земли, новые острова, зачем казенка, в которой аманат стонет, зачем жирный олешек, сендуха, пузатая буса, диковинная трава бамбук, колючая соль на камне, зачем берега Апонии? Зачем Селебен – гора из чистого серебра? Зачем толстые рыбы, пугливый зверь, шорох дождя, звезды в небе, сумеречные ламуты на воде?
Ах, Кенилля… Может, тут бежала – от балаганов… Руки вытянув, бежала, птичкиным высоким голосом окрикивала дитё… «Явалет!» – окрикивала, зная уже: слаба, никак не добежит, ужасная волна встает за спиною. «Явалет! – окрикивала. – Дите!.». И, оборачиваясь, видела встающую за спиной ужасную волну, видела камни бывшего дна, краб сердито помавал клешнями, рыба, смутившись, хвостом колотила по дну, а за спиной – эта огромная, выше неба, выше туч, все затмевающая ужасная волна…
Так не бежать, может? Не в беге, может, дело? Не в рвущемся дыхании, не в неистовом нетерпении, не в новых звездах над головой?…
А в чем тогда?
Дым.
Посыпались камешки. Кто-то подошел, тяжело опустился рядом на камень. Глазом косо без удивления увидел – Похабин. Перекрестился, и вдруг, не узнавая себя, выдохнул:
– Похабин!… Как
Похабин пожал круглым плечом, подтвердил:
– Наверное, не узнаешь.
Еще кто-то подошел. Голос неукротимый:
– Неверие – зло. После шведа, может, главное. Захочешь – узнаешь, Иван. Я своих денщиков всех узнаю. – Подумав, маиор добавил утешительно: – Военным артикулам научу тебя.
Иван не ответил.
Сердце сосет, море под ногами, дым, сумерки, звезды в небе.
Спросил:
– Как вы здесь?
– За тебя боялись.
– Хотели же уйти в Россию?
– Только с тобой уйдем.
Вздохнув странно, Похабин наклонился к Ивану. Так близко, что пахнуло на Похабина от Ивана жаром.
– Ты весь пылаешь, – сказал.
Иван не расслышал. И не мог расслышать. Ткнувшись пылающим лбом в плечо Похабина, в отчаянии спросил:
– А вдруг узнаю?…
Ответа не ждал.
Какой ответ, если всюду ночь? Но Похабин ответил:
– Ты, барин, встань. Пойдем с нами. Это в тебе сейчас жар говорит. Ты болен, и не спал сколько! А нам еще в Россию идти.
Ничего как бы особенного и не сказал, но прозвучало значительно. Чего, дескать, барин? – прозвучало. Ну, чего теперь? Кто, дескать,
Человек думного дьяка Матвеева прискакал в Крестиновку ночью.
Ржали лошади, злобились тощие кобели, в метельной мгле метались огни фонарей. Подойдя к окну, Иван продышал туманное пятно во льду, волшебно утолстившем стекло, сонно поежился.
Зима.
Глухо, как на Камчатке.
С тех пор, как указом императрицы Анны Иоанновны за трудный поход, учиненный еще по приказу покойного императора Петра Великого к островам, лежащим в некоторой близости от России, Крестинину-младшему были возвращены некоторые деревеньки, отобранные когда-то у его отца, он жил в Крестиновке, в небольшой деревеньке, совсем утонувшей в снегах. Речку сковало льдом, сугробы нанесло выше крыш. Деревенский дурачок, обычно ночевавший по дворам, теперь облюбовал новое место – при крошечной церкви. Дурачка не гнали. Сходясь на расчистке дорог, крепостные не мало дивились тому, как много выпало в Крестиновке снегу! Но еще больше дивились хозяину, сыскавшемуся неожиданно для всех.
Раньше про хозяина ходили всякие слухи.
Одни говорили, что еще малолетним умер несчастный барин Ванька Крестинин в Сибири, жестоко высланный туда вместе с родителями, другие говорили, что барин не умер, а просто слетел с ума, сильно спивается, и даже не в Сибири, а в сыром Санкт-Петербурхе. А кто-то наоборот видел барина Ивана живым и веселым, но только в Москве – якобы услужает большому дьяку. Но все равно говорили, что если и жив несчастный барин, то весь в беспутстве, в пьянстве, весь в нищете.
И вдруг – на!
