И повторил эти простые слова два, а, может, три раза. Хотел, наверное, чтобы они дошли даже до квадратного чугунного господина Чепесюка, застывшего у дверей.
– Ну вот и скажи нам, Ванюша, голубчик, – вкрадчивым ласковым голосом, какого Иван от него никогда не слыхал, сказал думный дьяк. – Горазд ты по кабакам шляться. Сам про себя думаешь, наверное, что сильно ловок, что никто о том и не знает. Только так не бывает, Ванюша, потому что есть в мире особое око, невидимое, незримое, государственное. И русский орел двуглав, он все видит. Оттого мы и требуем от каждого человека полной честности, поскольку все живем под орлом.
Вот он глаз невидимый, неведомый! – понял, как в ледяную полынью провалился, Иван. А думный дьяк продолжил неторопливо:
– Сейчас не в укор говорю. Сейчас надеемся, что ты нам поможешь. Мы тут, Ванюша, голубчик, никак не можем сыскать одного человека. Вот знаем, что явился он в Санкт-Петербурх, а найти не можем. Ну, как пропал. А, может, и правда пропал… – думный дьяк неодобрительно почмокал губами. – Может, лучше бы ему и пропасть, кто знает, только мы должны в том убедиться… Потому и позвали тебя, Ванюша, голубчик, ведь ты мастак шляться по кабакам.
– Да что? Что надо-то? – вырвалось у Ивана.
Сам устыдился, так быстро вырвалось.
– А вот не встречал ли где в кабаках, в кружалах царских, в вертепах мерзких некоего казака в хороший рост, видного, и усы при нем, и может сабельку носить у пояса, и, может, шепелявит чуть-чуть?… А еще, – добавил думный дьяк, внимательно глядя прямо в глаза помертвевшему Ивану, – а еще, выпив, любит этот казак устраивать крупный шум…
– Да как же в кабаках без шума, дядя? Сами же говорили.
– А ты не торопись, – мягко укорил думный дьяк, как бы этим вдруг холодно отталкиваясь от Ивана. – Ты не торопись, отвечай только на вопрос, никаких лишних слов не произноси. И еще… Ты меня сейчас дядей, Ванюша, голубчик, не называй, а то что же получается? Тебя, может, сейчас потащат на виску, я, может, сейчас сам прикажу такое, а ты мне – дядя… Так что, не торопись, отвечай просто. Пусть каждый твой ответ будет правдив. Вот совсем правдив, как на духу. И каждое слово пусть будет ясным. – Думный дьяк посмотрел на угрюмого писца: – Вот и Макарию записывать будет проще.
Иван, похолодев, кивнул.
– Видел ты в кабаке такого казака? Собой видный. Скорее всего, в сентябре быть мог, может, в октябре. Имея дерзкий характер, мог прельстительные речи вести, рассказывать о далеких краях, упоминать разные имена.
Ивана как обожгло – дознались! Вот вышли на след тайной маппы! Уж кому не знать о ней, как не думному дьяку? Теперь нельзя, теперь точно нельзя лгать! И робко кивнул:
– Было.
– Ну? Какие такие имена поминал казак?
– Яков какой-то, с какого-то острова… Может, в Акияне… Еще говорил про какого-то шепелявого… Даже говорил, что, дескать, я похож на того шепелявого… А других не слышал…
– А не поминал искомый человек казачьего голову Волотьку Атласова? – думный дьяк значительно глянул на мрачного соседа, снявшего парик, и тот согласно кивнул.
– Казачьего голову не поминал… Если при мне, то ни разу не поминал… Говорил только про какого-то Якова… Будто был высажен какой-то Яков на далеком острову…
– А знаешь ли ты, Ванюша, голубчик, что когда-то на Камчатке воры зарезали государственного человека казачьего голову Волотьку Атласова?
– Знаю.
– Откуда знаешь? – грубо спросил человек, снявший парик.
– По делам Сибирского приказа.
– А знаешь ты, кто зарезал того государственного человека? – так же грубо спросил человек без парика.
– Воры, наверное.
Ивана вдруг осенила догадка.
Там, в глубине пытошной, осенила его догадка, что висит, наверное, на виске, на дыбе, в беспамятстве тот самый казак, который махался в кабаке портретом Усатого! С ужасом вдруг соединил в сознании чертежик, найденный в чужом мешке, и казака, висящего на дыбе.
– Ну, шепелявого вспоминали… – напомнил дрогнувшим голосом. – Говорили, что похож на какого-то шепелявого…
– Имя произносили?
– При мне нет, – от ужаса, от собственной слабости, от презрения к себе задохнулся.
– А еще про что говорили? – спросил грубый человек, утирая париком вспотевшее лицо.
– Больше об островах… О каких-то островах… Может, сами ходили туда, даже кого-то там оставили…
– Кто больше говорил?
– Да вроде казачий десятник.
– Этот? – вдруг страшно спросил человек без парика, поворачивая голову к дыбе.
– А разве сам не сказал?
– Воры, Ванюша, голубчик, сами ничего не говорят, – совсем уже нехорошо усмехнулся думный дьяк. – Палач на этого десятника десяток веников уже извел в пытке, все косточки ему повывернул, а он молчит. Дан, значит, такой дар ему. Дар безмолвия. – И спросил страшно: – Он?
– Кажется… – ужасаясь, всмотрелся Иван в полумрак. И уже увереннее произнес: – Он…
Ох, санкт-петербурхские прешпекты, московский Пожар, ох, злая Бабиновская дорога! Иван стал подмечать, что чем ближе к Сибири, тем печальней глядят на тебя встречные люди. Спрашивал: «Господин Чепесюк, сколько идти до Камня?»
Господин Чепесюк не отвечал.
