Из ямы высунулся испуганный человек. Подстрижен под скобку, аккуратен, в руках лопата:
– А ты кто таков?
– Вот сбился с дороги, – вроде бы объяснил Иван.
– Тогда иди вправо, – сказал человек из ямы. – Аккурат выйдешь в край улицы. Там и кабак.
– Да ты-то что делаешь?
– Известно что, копаю могилу.
– Да зачем ночью?
– Какая же ночь? Окстись.
А может, и померещилось… С чего бы стал покойник указывать дорогу к кабаку?
Еще помнил, что встретил на околице села древнего старца в клобуке, в черной рясе. Старец сурово взглянул на Ивана, терпеливо месящего грязь заплетающимися ногами, но несколько смирился, когда Иван припал к его натруженной в мозолях руке:
– Благослови, отче.
Старец нисколько не удивился, только спросил:
– Что ж ты, как тать, один, и в лице ни кровинки?
– Жизнью унижен жестоко.
– Чего ж не смиришься?
– Сил нет.
– А почему не спишь?
– Мысли замучили.
– На то воля божья. Чего удумал?
Сам того не желая, (бес тянул за язык), Иван ответил:
– До края света дойти.
– Это куда ж? – опять не удивился старец.
– В Апонию.
– А идешь совсем в другую сторону, – сурово покачал головой старец. – В той стороне Апонии нет. – И спросил: – Зачем тебе в Апонию?
– Знать хочется.
– Это от бесов, – еще суровее предупредил старец. – Желание узнать о том, что тебя не касается, это и есть пленение бесами. – И потребовал: – Кайся.
Иван покаялся.
Древний старец долго разглядывал Ивана.
На беглого Иван, конечно, не походил, руки белые, мягкие. Опять же, на плечах немецкий кафтан, хоть и измят, но нов. И сапоги не сбитые. Есть такие барины, что любят в ночь выходить пьяными, а потом много каются. Чего-то такого уж особенного в этом нет, но у Ивана сильно горели глаза. Старец так и решил, что Иван что-то задумал. Благословя, посоветовал:
– В той стороне Апонии нет. В той стороне только кабак. Не ходи туда. Возвращайся к своим. У меня глаза не сильные, но я вижу, что ты не тутошний. Не ходи в кабак, плохой здесь кабак.
Иван кивнул и послушно спросил:
– Почему плохой?
– А потому, что место нехорошее, – сурово объяснил старец. – Село большое, зовут Верхово. По понедельникам и пятницам большие базары, от того в кабаке много продается вина.
– А сегодня какой день? – безнадежно спросил Иван.
– Пятница, – еще суровее ответил старец. – Ты не ходи в кабак. Там тебя оберут. Там всех обирают. Такое место. Как вертеп. Там ни один целовальник подолгу никогда не мог усидеть, почему-то у всех является недобор в деньгах, а в вине большая усышка. И каждый жалуется, будто ночью является кто-то в кабак и цедит без спросу вино из бочек. А один целовальник догадался зажег свечу и увидел карбыша, кикимора такого, который сердито отбегал от огня и от бочки в дыру, прокрученную в полу. Это совсем всех напугало. Кому ни предлагали после такого дела кабак на откуп, никто не берет. Даже вот даром предлагали, никто не осмеливался.
– А сейчас?
– Сейчас нашелся один безбожник, – древний старец посмотрел на Ивана и строго положил Божие знамение. – Отдали кабак одному пьянице и моту. Ты туда не ходи. Этого целовальника не раз штрафовали. Он нездешний. И фамилия у него нездешняя, – старец сплюнул остатками сохранившейся в нем слюны. – Похабин. Вот какая фамилия. А какое имя, даже и не знаю. Может, нет у такого плохого человека имени.
– А карбыш? Ну, этот кикимор… Он как? Приходит к Похабину?
Старец кивнул:
– Говорят, в самую первую ночь пришел. А этот Похабин хорошо приготовился. Поставил на стол сальную свечу, положил рядом с лавкой вострый топор…
– Выпил, наверное… – с надеждой подсказал Иван.
– Он не может не выпить, – еще раз сплюнул древний старец. – А ночью услышал, впрямь кто-то цедит вино. Зажег свечу и прямо нарвался на карбыша. Даже занес над карбышем топор, а карбыш ласково говорит, давай, дескать, мужик, лучше выпьем вместе…
– И выпили? – с надеждой спросил Иван.
– Да, наверное, и сейчас пьют, – строго предупредил старец, перекрестясь. И опять предупредил: – Ты не ходи в кабак. Там место плохое, и люди плохие. Этот Похабин, да вор Мишка Серебряник, да бывший мельник Кончай. У него изба топитца, а он сидит в кабаке.
– Ты вот тоже хорош, – вдруг не согласился Иван. – Мне-то до всего какое дело?
Вот и сидел теперь на крылечке плохого кабака, мысленно представляя, как войдет сейчас, как неторопливо обожжет глотку первым глотком ржаного винца, как постепенно растает в сердце тревога, отпустит сердце. Старец вроде сказал, что мужики в селе, в общем, хорошие. Как не посидеть с хорошими мужиками, они ведь в России везде хорошие, мало ли что темные? Их жалеть надо. Как с ними не поговорить о своей мечте – идти на робких апонцев или не идти, оставить робких в покое?
В кабаке пойму, подумал.
Крикнула кукушка в лесу. Прислушался. Ну? Сколько мне жить?
Насчитал двести три раза и плюнул. Чокнутая кукушка!
Собравшись с силами, вошел, наконец, в трактир.
Крепкая изба на погребе, на дверях крючки железные. На стойке бочка в пять ведер, латунное военное ведро. Обычный кабак, изба питушная, ничего в ней святого, кроме как в углу образ пречистыя Богородицы казанской. Ну, еще стол дубовый, очень большой.
Обрадовался.
