– Как так? – смертельно побледнел Тюнька, вдруг поняв что-то. Смутно, конечно, он подозревал, что впадает в заблуждение насчет больших наград и милостей, явленных ему из Санкт-Петербурха, но только сейчас что-то по настоящему понял. С чего бы действительно государю императору, Отцу Отечества, победителю в свейской войне, интересоваться монстром Тюнькой, слать наказы в Якуцк?
И повторил, еще сильнее бледнея:
– Как так?
– А ордер у меня, – громко объяснил Иван. – Лично государь приказал повесить указанного якуцкого монстра так, чтоб впредь дело знал.
– Так, может, это не меня? – с надеждою спросил Тюнька. – Может, это какого другого монстра?
– Тебя, тебя, – успокоил Иван. И заорал во весь голос: – Похабин! Возьми людей да вздерни дьяка в дверях!
Хмель гудел в Иване.
Дьяк глупый какой, а все ему верят.
Это всей деревне сколько получается лет? Две тысячи тридцать. А если сложить возраст всех покойных и живых русских людей, это же сколько лет окажется всей России?
А Похабин уже заломил дьяку руки. «Поистине государев человек», – вздохнул кто-то. А дьяк закричал страшно:
– Так я ж служил!
– А вот за добрую службу налейте дьяку. Полную чашу налейте! За добрую службу тебя хвалю, – сурово сказал Иван. И добавил беспощадно: – А как выпьет, повесьте!
Дьяку налили, он выпил и закричал совсем устрашено:
– Всем животом служил!
– Живота и лишаем, – сурово кивнул Иван. И махнул рукой: – Вешайте.
Сразу трое казаков дружно бросились на монстра, появилась веревка. Кабатчик запричитал:
– Да уведите на площадь! Там место есть. Зачем в кабаке? У меня и притолока низкая!
– Не медля, и здесь! – твердо приказал Иван.
Но вдруг все стихло.
Откинув ногой дверь, вступил на порог господин Чепесюк – квадратный чугунный человек с изрубленным лицом. Ледяной взгляд тусклых оловянных глаз неспешно следовал от одного казака к другому, и тот, на ком взгляд задерживался хотя бы на секунду, заморожено притихал, прикидывался совсем пьяным. Впрочем, кому и не надо было прикидываться, уже был пьян.
– Это как же так, барин? – один только кабатчик не растерялся. – Это почему здесь, барин? Видишь, как у меня низко? Гости ко мне придут, а в дверях повешенный!
Иван задумался.
Может, показалось ему, но в ледяном взгляде тусклых оловянных глаз господина Чепесюка опять, как когда-то в деревне, где дрался он с хорошими мужиками, уловил что-то такое… Ну, неизвестно, что… Может, одобряющее…
– Ладно, – разрешил. – Отпустите дьяка. Пусть садится за стол, потом повесим.
Кабатчик облегченно вздохнул.
Иван спал.
Снилась ему тундра-сендуха и ураса, крытая коричневыми шкурами олешков. В урасе катались, рыча, по полу неизвестный убивец и отец Ивана стрелец Крестинин. «Ударь его!» – кричал отец, возясь с взрослым убивцем, и отталкивая от себя ногой отощавшего злого парнишку. Иван, страшась отца, вновь и вновь кидался на сына убивцы, но только сорвал с него крест, а тот, извернувшись, ударил его ножом по пальцам.
Иван просыпался.
Отрубленный палец ныл.
Вот нет пальца, а ноет, как настоящий.
Сделав глоток из штофа, поставленного прямо на полу в изголовье низкой постели, Иван взглядывал в сторону невидимого слюдяного окошечка, вздыхал, снова проваливался в сон. «Он мне Волотьку Атласова должен!» – страшно кричал во сне думный дьяк Кузьма Петрович Матвеев. Почему-то такое же повторял, смеясь в усы, низкорослый, но неукротимый маиор Саплин. Совсем оловянными глазами вглядывался в происходящее квадратный господин Чепесюк. Просыпаясь, думал: вот казаки, говоря о Козыре, упирали на длинный рост, на его шепелявость. Конечно, это не тот человек, который в санкт-петербурхской австерии гораздый был махаться портретом государя махаться…
Потом казачий голова от города Якуцка прикащик Волотька Атласов явился во сне. Вот в жизни не встречал никогда этого прикащика, а сразу его узнал – крепкий, непокрытая русая голова, нагольный полушубок, сабелька на боку, весь синеглазый. «Говорил тебе, не режь, – сказал Атласов, грозя кривым сильным пальцем. – Теперь по ночам буду являться».
«Я, что ли, резал тебя?» – удивился Иван.
«А зачем так похож?»
«Так разве виноват в том?»
Атласов пожимал сильными плечами, русый, голубоглазый, упрямо качал головой:
«Буду тебе являться».
«Да почему мне? Я не Козырь. И не предсказывал мне такого старик-шептун».
«А где Козырь?»
«Откуда ж мне знать?»
«Найди!»
«Зачем?»
«Для моего спокойствия, – непонятно ответил Атласов. И спросил: – Данило-убивец где? Где убивец Анцыферов?»
«Говорят, убит… Сожжен камчадалами в специальном балагане…»
«А Григорий Шибанко?… А Алексей Посников?… А подлый Пыха?…»
«Не знаю… Говорят, их тоже зарезали…»
Атласов усмехался:
«Тебя, Иван, тоже зарежут».
«Зачем говоришь такое?»
«А чтобы помнил», – усмехался казачий голова.
«Не ходи ко мне больше, – попросил Иван, дуя на ноющий отрезанный палец. – Ты не к тому ходишь, прикащик. Я другой. Мне надо в Апонию. Я в Якуцк зашел по дороге».
«Служения наши различны, а Господь один…», – загадочно ответил Атласов.
«Да к чему ж это?» – совсем испугался Иван.
И проснулся.
Потянулся со стоном. Попытался, не вставая, ухватить рукой шкалик, но не нашел.
