Поздно вечером рыжий Похабин притащил на себе монстра якуцкого статистика дьяка-фантаста Тюньку. Аккуратно положил на пол. «Как? – удивился Иван. – Тюньку пороли?… – И принюхался: – Пьян Тюнька?…»
«Ага… – бессмысленно лопотал Похабин, тоже крепко выпивший, но не поротый. – Совсем пьян… И пороли фантаста… – Успокаивал: – Да пороть, барин, это лучше, чем головой в петлю… Вот и пороли… А то как?… Казака не бить – шкуру губить, барин… Я Тюньке целую денежку дал… Падок на деньги якуцкий монстр…»
«Денежку? Какую денежку? Почему сам не бит?»
Похабин бессмысленно пожимал плечами:
«Какая разница, барин, кому ложиться под плеть?… Мы с Тюнькой теперь как братья… Тюнька сам захотел… Его тебе все равно вешать… Говорит, не дам тебя пороть, Похабин, ты хороший товарищ, пусть, сказал, меня выпорют… Вот и выпороли… А я, барин, его за то в кабак снес… Устинов к Тюньке со всем уважением… А Тюнька монстр, монстр, он пил лежа на животе…»
«А ты?»
«А я чего?… Там, в кабаке, люди гостиной сотни сидели… Совсем дурной народ, барин. Резались в винт, козыряли в три очка. Ну, и я с ними… С выкупом, с присыпкой, с пересадкой, с гвоздем и с ефиопом, и с треугольником, и по тысячной, и даже по четвертой части копейки… Аж в глазах рябит…»
Крестинин взбесился:
«Руки отрублю!»
«Так чего ж, барин… Я готов… Вот мои руки… – бессмысленно лопотал Похабин, действительно выкладывая на стол руки. – Только потом жалеть будешь… Тебя совесть загрызет… Я ж, барин, только при тебе очеловечиваюсь… А Тюньке что?… Он монстр, он вроде дикующего… Мы, наверное, не поведем его далеко, повесим…»
– Прощай, Похабин! – крикнул с берега Тюнька. – Запишу тебя в поминальник!
– Пошел, дурак!
– За умом не гонюсь, счастье было б.
Бусу быстро подхватило течением. Черный монах стоял на носу, как черное изваяние. Что-то тревожное тронуло сердце Ивана. Впервые оставались одни на чужой земле. Провожая бусу взглядом, прижался щекой к живому деревцу. Вот стоит малое, ростом в небольшого человека, ниже Ивана, ниже Тюньки, а лет ему, наверное, двести. Нисколько не меньше. Изверчено ветрами, изрублено песком, как господин Чепесюк саблями, со всех сторон обомшело, ветви вывернуты, как руки пытаемого на дыбе, а стоит, верит во что-то…
– Пушечку-тюфяк надо было оставить, – умно протянул Тюнька.
– Монаху тюфяк нужнее, – возразил кто-то. – Монах подойдет к берегу, шаркнет по дикующим важным зарядом дроби, они и полягут. А то запулит малым ядром по балагану, так даже интереснее. А нам что? На себе ее тащить?
– Тюнька! – нехорошо удивился Иван. – Ты еще здесь? Где дикий стрелок?
– Дак сам сказал, не деться ему никуда.
– А если он со страху умрет в кустах?… Тащи дикующего!… Пусть посидит у костра, дружить будем. – И ткнул Тюньку кулаком: – Не забывай, что ты самого государя прогневил, Тюнька. Тащи дикующего, чтобы жив был и ничем не огорчен. Ничего ему не сломай, ни одной косточки. Он, может, поведет нас через остров самым коротким путем, может, укажет богатых родимцев. И вот еще что…
– Ну? – вытянулся Тюнька.
– Сильно наслышан о твоем хвастовстве, Тюнька. Наслышан, что с кереками, мол, умеешь болтать на птичьем керекском языке. И с коряками будто, и с камчадалами. Сейчас проверим… Бойся, если соврал!
– Не соврал. Со всеми могу помаленьку.
– А с курильцами?
– А чего ж? Смогу и с курильцами, наверное. Они же общаются с камчадалами, имеют общие слова.
– А с апонцами? – насмешливо спросил Крестинин.
– С апонцами, наверное, не могу.
– А скажи, как ты речь одну от другой отличаешь? Ну, вот, к примеру, одно говорит камчадал, а мохнатый другое… Как отличишь?
– А чего ж? Это ж просто, – усмехнулся дьяк-фантаст. – Кереки, к примеру, они как птицы. Они клекочут, шумят. А у камчадалов речь тихая, плавная, они говорят приятно, свободно, у них слова короткие, вместо
Отговорив, Тюнька неохотно поманил за собой молодого казака Щербака и гренадера Потапа Маслова. Втроем сторожко двинулись к опасному месту, где спрятался мохнатый. Скрадывали расстояние под печальные стоны чаек, под шуршанье холодных волн на песке. Морской зверь сивуч охотно зарыдал за бурунами, пав в воде на спину. Конечно, веселее зарыдал, чем белые чайки, а все равно жалобно. Вот зачем зверю жаловаться? – подумал Крестинин. Зачем жаловаться птицам? Рыбам? Дом зверя в воде, и рыба живет в воде, и там их морские родимцы. А у птиц дом на скалах. Это мне, секретному дьяку, сироте, есть на что жаловаться. Это у меня дом далеко, в России. Считай, что и дома нет, так далеко. Где вообще Россия?
Голубовато, таинственно отсвечивало, отбрасывало блики море.
