В стене не было ни дверей, ни окон, возле нее не стояло никакой мебели. Это не могло быть стеной моей спальни. И в то же время это было что-то знакомое. Понимание пришло мгновенно: это не стена, это — потолок! Я парил под потолком, легонько подпрыгивая при каждом движении. Я перевернулся в воздухе, поглядел вниз и вздрогнул. Внизу в полумраке я увидел постель и две фигуры в ней. Та, что справа, была моей женой. Рядом лежал еще кто-то. Оба, похоже, спали.
«Странный сон, — подумал я. — Кто это приснился мне в постели с моей женой?» Приглядевшись еще внимательнее, я был потрясен. Этим некто был я сам!
Последовавшая за этим реакция была мгновенной. Я — здесь, а мое тело — там. Я умираю, это — смерть. А я не готов умирать.
Эти вибрации каким-то образом убили меня. Страшно перепугавшись, я, словно водолаз, устремился вниз к своему телу и нырнул в него. Я сразу ощутил себя в постели, накрытым одеялом…
Что произошло? Неужели я и вправду чуть не умер? Сердце быстро билось в груди, но не сказать чтобы как-то по-особенному.
Я пошевелил руками и ногами. Как будто все в порядке…
Прошло немало времени, прежде чем я снова лег в постель и попытался заснуть».
Что же произошло? — снова и снова спрашивал себя Монро, «ведь в тот момент я не спал и потому не мог считать это переживание обычным сновидением. Я пребывал в полном сознании и прекрасно отдавал себе отчет в том, что происходило, — разумеется, от этого становилось еще страшнее. Я решил, что перенес жестокую галлюцинацию, вызванную каким-то серьезным — быть может, смертельным — заболеванием: опухолью мозга, припадком или развивающейся душевной болезнью.
Явление повторялось. Я не мог ничего поделать. Обычно оно начиналось, когда я ложился, собираясь отдохнуть или поспать.
Это происходило не всякий раз, но достаточно часто: несколько раз в неделю. Я поднимался на несколько фунтов над своим телом, и лишь тогда начинал понимать, что происходит. Испытывая леденящий ужас, я судорожно барахтался в воздухе, пытаясь вернуться в материальное тело. Я не сомневался в том, что умираю, но, несмотря на все свои усилия, не мог прекратить регулярно возобновлявшиеся выходы из тела.
В то время я считал себя достаточно здоровым человеком, не страдающим какими-либо физическими и душевными расстройствами. У меня было много забот: я владел несколькими радиостанциями, занимался и другими делами. У меня были офис на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, дом в округе Вестчестер и, что не менее важно, жена и двое маленьких детей. Я не принимал никаких лекарств, не употреблял наркотики и чрезвычайно редко прикладывался к спиртному. Я не считал себя особенно религиозным человеком, не увлекался восточными учениями и прочими высокими материями.
И я оказался совершенно не готов к таким резким переменам.
Трудно передать, какой страх и чувство одиночества охватывали меня в подобных случаях. Рядом не было человека, с которым можно было бы поговорить. Первое время я не решался завести разговор даже с женой, так как не хотел ее тревожить. Поскольку меня всегда привлекали западная культура и научный подход, я без раздумий обратился за советом к традиционной медицине и науке. После обстоятельных медицинских осмотров и ряда анализов мой личный врач заверил меня в том, что у меня нет ни опухоли мозга, ни каких-либо иных физиологических отклонений. Прочие причины пребывали вне сферы его компетенции.
Через некоторое время я набрался смелости и обратился к своим друзьям, психиатру и психологу. Один заверил меня в том, что я не сошел с ума, — он очень хорошо меня знал. Другой предложил посвятить целые годы обучению у какого-нибудь гуру в Индии, но подобная мысль была для меня совершенно неприемлемой. Ни одному из них, да и вообще никому, я не рассказывал о том, насколько пугает меня это явление…
Этот первый наглядный опыт, — пишет Монро в «Путешествиях вне тела», — нанес мне поистине сокрушительный удар. Осознание, что все это реальность, а не сны наяву, галлюцинации, начальная стадия шизофрении, невротические аберрации, фантазии, вызванные самогипнозом, опрокидывало практически все мое знание жизни, накопленное к тому времени, все, чему меня учили, мои представления, мою систему ценностей. Больше того, это подрывало мою веру в полноту и достоверность научного знания, наработанного нашей культурой. Прежде я был уверен, что наши ученые знают ответы на все вопросы или, по крайней мере, на большинство из них.
И наоборот, отвергнуть очевидное — пусть для одного меня и никого больше — означало бы отвергнуть все то, что я ставил так высоко: убежденность в том, что освобождение человечества и его прогресс определяются прежде всего его способностью познавать неизвестное с помощью разума и научного подхода».
