— Я тут с покон веков. Ещё тебя у молодой баронессы принимала, её выхаживала, да тебя кормила. Мой-то сынок мёртвым родился — на кухне надорвалась… — Марлен немного помолчала, справляясь с горькими воспоминаниями, — так бог деток больше и не дал. И мужа прибрал… А матушка твоя слабенькая была — одно слово, «голубая кровь». В родах выжила, да потом так и болела долгие годы. Так и зачахла.
Я взяла нянькину руку и прижалась к ней щекой. Очень хотелось хоть немного утешить эту добрую, много пережившую на своём веку женщину, беззаветно преданную Таис и этому старому дому.
Насколько я поняла — её здесь ничего не держало. Будучи женщиной добросовестной и порядочной, имея за плечами колоссальный опыт ведения хозяйства, она могла уйти в любой другой, более благополучный дом.
Подозреваю, что и зарплату им тут уже давно никто не платил — работали за крышу и харчи. Но, если та, вторая служанка (Жаннет, кажется. Или Жаклин… потом уточню) оставалась здесь потому, что ей некуда было деваться, то Марлен болела за Таис и барона со всем его баронством всей своей широкой душой.
Бульон давно закончился, а мы так и сидели с ней вдвоём. Тёплые пальци мягко гладили по волосам. Марлен тихонько покачивалась, обнимая меня, задумчиво глядя в одну точку.
— Ладно, детка, — женщина поцеловала меня в макушку, выходя из оцепенения, — работать надо. И так засиделась с тобой. Пойду я. А ты ещё поспи.
— Марлен, — остановила её я, — Мне очень хочется походить, а одна пока боюсь. Как освободишься, приходи, пожалуйста.
— Конечно приду, ангелочек мой, только рано ведь ещё вставать — слабенькая совсем.
— Ну миленькая, хотя бы по комнате. Пожалуйста. Расхаживаться надо, а то так долго валяться можно, если даже и не пытаться.
— Ух как раздухарилась, — одобрительно покачала головой пампушечка, — значит и вправду на поправку пошла. Приду, родная моя, конечно, приду.
Я максимально уютно угнездилась под одеялом, стараясь не тревожить повреждённые рёбра. Дышать было тяжело, но не так сильно, как в первый момент, когда я очнулась. Терпимо, в общем.
Вообще мне показалось, что я принесла в это тело свою жизненную силу, если можно так выразиться. Потому, что избитый организм, не смотря на более чем скудную еду, полную антисанитарию, царившую вокруг, и лечение молитвой и пиявками (следы от последних обнаружились у линии роста волос на шее), заметно креп.
Но поспать мне не дали. В приглушённый сумрак комнаты на цыпочках прокрался мальчишка. И я была ему очень рада.
— Таюшка, ты не спишь? — шёпотом спросил малыш.
— Нет, не сплю, — так же шёпотом отозвалась я.
— Я с тобой маленечко посижу? Можно? Я соскучился. Я тихонечко, чтобы матушка не услышала, а то опять заругает. — взволнованно заторопился, зачастил маленький Тео.
— Иди сюда, ко мне, — я протянула ему руку.
— Меня в комнату отправили, а я к тебе сбежал. — радостно хихикнул малец, и тут же стал серьёзным, — Ты прости меня, Таюшка, это же всё я виноват. Если бы не побежал на дорогу, тебя бы тот страшный конь и не затоптал.
Понятно теперь, что с девочкой случилось. — отметила про себя я.
Мальчонка уселся на табурет и положил светлую головку рядом с моей на подушку.
Так в душе защемило, так захотелось прикоснуться к этому мелкому чуду.
— Не переживай так уж сильно. Случается всякое. Ты не виноват. Ты просто испугался и растерялся, да? — я с тихим наслаждением гладила пальцами тонкую кожу детской щеки, трогательные мягкие кудряшки.
— Очень, — признался малыш и тревожно спросил, — ты на меня не сердишься?
— Нет, конечно, — поспешила его успокоить, — разве можно сердиться на такого хорошего мальчика?
— Я тебя люблю, — прошептало чудо, — больше всех на свете.
И немного помолчав, добавило:
— Только матушке не говори.
— Хорошо, — улыбнулась я, — это наш секрет.
К обеду пришла Марлен с чашкой угадайте чего? Но, на этот раз, о, чудо, к нему прилагался кусочек тощей, но от этого не менее божественной курицы! У меня от возбуждения, по-моему, аж руки затряслись.
Нянька потянулась за ложкой, но я её остановила:
— Давай-ка я сама уже буду хотя бы в этом себя обслуживать.
— Давай, детка, сейчас мы тебя устроим. — энергично взбив комковатую подушку, она приладила её мне под спину, помогая устроиться полусидя.
Быстро выхлебав бульон, я принялась смаковать жёсткое до невозможности мясо, отгрызая небольшие кусочки и долго-долго пережёвывая, практически расщепляя во рту.
А потом был променад по комнате. Марлен и я, вцепившаяся мёртвой хваткой в подставленную руку, медленно добрались до окна. Ноги дрожали, малодушно захотелось вернуться в кровать. Но сдаться так быстро я себе не позволила.
— Нянюшка, а голову мне тоже отшибло? — спросила я, чувствуя, как она тяжелеет в горизонтальном положении и вспоминая, как болезненно было разбирать сбившиеся спутанные волосы.
— Ох, детонька, да чего тебе только не отшибло. Как жива осталась — это вообще чудо господне. А ты не помнишь, что ли? — встревожилась женщина.