Уже ложась спать, Клаудио растрогал нас своими уместными раздумьями, проникнутыми страстными молитвами. Он с тревогой предвидел, что отныне у него будут новые заботы. Он будет бдить над Мариной и, как следствие, над Маритой, поскольку был убеждён в её перевоплощении в семье. Письмо Немезио, которое выражалось его несогласием, и та грубость, с которой он закрыл у него перед носом двери, не оставляли ему ни малейшего сомнения. Скоро будут конфликты и оскорбления. Но было бы неразумным предаваться разочарованию. Он молился, прося поддержки дружественных Духов. Пусть не оставят они его одного, пусть помешают проявлению слабости, пусть похитят у него желание мести. Он чувствовал себя как на экзамене. Бесспорно, он должен был причинить зло Немезио Торресу в предыдущих существованиях. И должен платить. Лишь вспышка спиритической логики была в состоянии распутать мучительную интригу. Этот человек нанёс удар ему в душу и в плоть, стал для него приёмником его судьбы. Сознание вынуждало его принять вызов со смирением. Если бы ему пришлось быть не в состоянии приспособиться к добродетели, он надеялся положить конец обретённым долгам, даже если бы это стоило ему жизни. Вот почему он умолял о поддержке Христа, чтобы забыть о пути внешнем, следуя Божественным Законам…
Зная приблизительное время прихода в дом корреспонденции, Ногейра вышел на следующий день, ссылаясь на необходимость купить свежего хлеба, и, действительно, вытащил из почтового ящика ещё одно письмо Немезио, адресованное Марине, подлинность которого он сразу же установил по почерку. Он открыл его. Там была целая коллекция посланий с привкусом жёлчи. Он там смешал заявления и инструкции, ссылался на трудности, на кризис. Он говорил, что ему нужно восстановить свои финансы. Позже он придёт в норму, если она подчинится ему. Несмотря на нанесённый ему ущерб, он всё ещё достаточно богат, чтобы сделать её счастливой. Он требовал ответа, он угрожал.
Сдерживаясь, Ногейра сжёг письмо.
Это повторялось ежедневно, в течение двух месяцев.
Подробное или краткое, письмо приходило в одно и то же время, каждый последующий текст более непристойный, чем предыдущий. Иногда он излагал свои приключения, которым предавался во Фламенго, пытаясь увидеть её. В других случаях, после медоточивых фраз, он вспыхивал возмущением, заявляя, что пустит себе пулю в лоб, положив перед этим заявление в полицию, чтобы разорить её. В этих компрометирующих письмах он запрещал ей иметь детей от Жильберто. Он, скорее, предпочтёт убить её или себя, чем принять внуков из семьи, в которой они были созданы. Он ссылался на револьвер, словно на своего ежедневного спутника.
День за днём коммерсант являлся своему терпеливому читателю всё более противоречивым и всё менее разумным. Каждый раз, когда он предавал огню его письмена, Клаудио ощущал, что редактор такого коварства всё больше увязает в безумии и одержимости, не имея возможности что-либо предпринять, чтобы быть между счастливым зятем и беременной дочерью. Он платил за всё с горечью, не деля ни с кем ту боль, которая охватила его. И чтобы дочь не могла проникнуть в мотивы такого внимания, он превратился в одну страницу, готовую для каждого момента.
Во время последнего визита в кабинет врач предписал лёгкие физические упражнения. Никакой гимнастики; что-нибудь более лёгкое. Небольших прогулок пешком достаточно. Она должна будет, в рамках возможного, делать небольшие прогулки пополудни до пляжа. Ничего более. Беременная женщина подчинилась, и, как можно было ожидать, Ногейра взял на себя роль телохранителя, сдерживая своё сердце, раздавленное тревогой. Он не будет делать ничего противоречащего предписанию. Для дочери первое проявление Немезио с помощью почтовой службы было изгнано из её мыслей.
Привязанная к своему отцу, Марина выходила из здания на короткую получасовую прогулку, чтобы потом сидеть в его компании на берегу моря. Там они разговаривали на темы, связанные с домом, если не погружались в темы духа.
Шесть дней прошло с начала прогулок, рекомендованных врачом, когда послания Торреса-отца пришли несколько другим путём.