Ровно две недели спустя после несчастного случая в Копакабане, Марита пробудилась, подготовленная к развоплощению.
Морейра вызывал жалость. Эти несколько дней ухода в себя и боли изменили его внутреннюю жизнь. Видя, что малышка уже на пороге последних моментов своей органической жизни, он в потрясении плакал.
Марита постепенно освобождалась от всех связей с телесным миров. Даже теплота этого великодушного друга, поддерживавшего её, словно дававшего её дополнительное лёгкое, уже не интересовала её…
Хоть она и была в неподвижности, теперь она ощущала своё сознание ясным, глубоко прозорливым. Её глаза закрылись, почти затухли, но непрестанная магнетическая помощь открывала ей видение духовного света.
В течение последних двух дней она достигла хорошего уровня восстановления. Она чётко воспринимала частые разговоры Клаудио с врачами и медсёстрами, она запечатлевала в своём сердце молитвы и комментарии Агостиньо и Саломона во время пассов.
Поначалу, когда она ощущала отцовские руки на своём теле, её охватывало чувство отчаяния, она восставала против такого унижения… Она излучала мысли возмущения против судьбы, которая держала её теперь рядом с человеком, которого она ненавидела. Но по мере того, как она воспринимала его почтительную нежность, чувствуя, как он осторожно убирает все выделения на её израненной коже, она начинала питать в своём сердце новое чувство к нему. Она смягчилась, преобразилась. Она слышала, как он стал говорить о Боге, и иногда она узнавала его пальцы, касавшиеся её лба, когда он гладил её и молился… В один из самых трогательных моментов, когда он упрямилась, не отдавая себе отчёта в мотивах преображения, подошёл Феликс… Он по-отечески провёл рукой по её растрёпанным волосам и сказал с убеждением того, кто концентрирует всю свою энергию, чтобы успешно внушить желательное поведение:
— Дочь, прости, прости!…
Взволнованная, она услышала незнакомый голос и вспомнила свою мать, оставившую её в колыбели.
Да, заключила она, лишь материнская любовь может вернуться из могилы, чтобы направить своё сердце в огне к источнику снисхождения…
Простить, говорила она себе, что другое она может сделать перед лицом смерти? Да, она должна уйти, забыв обо всех печалях и оскорблениях… Она ощущала себя в своих костных доспехах, как цыплёнок в скорлупе яйца. Малейший удар или малейшее движение смогут высвободить её, и она должна будет уйти, хоть и не понимала, куда … Почему бы не последовать за огнём, сжигающим её чувства?!…
Она размышляла, пока эти руки раздевали её, вытирая влажную кожу, чтобы переодеть её, с нежностью, которая бывает только у матерей, когда они нежно касаются своих больных детей, и заключила, что она всё простит, всё забудет…