– Спасибо, – расцветает она, бежит к изваянию под именем Лена и чмокает ее в надушенную щеку. Убегает к своему Игорю, и я даже рад, что у Лены такая подруга появилась. Хотя если уж говорить о подругах, некоторые бывают чересчур деятельными, как Майя.
Стоим напротив, а между нами стена, и как ее разбить, я не знаю. Иду к ней, а она пятится. Хочет убежать, но я успеваю схватить за руку и прижать к стене. Мимо нас море из тел, но плевать. Даже если услышат.
– Лен, на меня смотри. Я пришел. Я здесь.
– Из-за нее пришел или из-за меня?
Вжимаю ее плечи в стену, поднимая глаза к потолку и молю небо мне помочь. Именно этого дерьма я боялся, что она начнет задавать эти неудобные вопросы.
– Нина прислала фотографию, как Игорешка ваш дарит цветы тебе.
– И? – поднимает она наконец глаза. И я выдыхаю. Там нет отвращения, лишь непередаваемая тоска.
– И я представил, как сегодня ты будешь садиться на шпагат на его член. И меня заколотило.
– Кирилл, – она пускает слезу, тут же слизывает ее. – Я не знаю, что тебе сейчас сказать, столько всего.
– Больше не любишь меня?
– Ха, – глотает она смешок. – Если бы это было так просто, я бы еще в семнадцать тебя забыла.
– Я рад, что не забыла.
– А я вот уже не уверена. Отпусти, мне больно.
Не отпускаю, вдавливаю в стену.
Закрываю от лишних глаз и задираю голову, чтобы влажных полных губ коснуться. От нее пахнет так, что выть охота. Она отвечает на поцелуй мгновенно, дает свой язык, стонет мне в рот, с ума сводит. А потом вдруг отворачивается и хнычет.
– Лен, я тебя люблю.
Она поджимает губы, кивает. Поднимает глаза.
– Мне нужно это переварить.
– Ты только себя больше накрутишь.
– Да, возможно, но и рядом с тобой я вряд ли буду думать рационально.
– Я три дня думал рационально, что тебе это все не нужно, – она кивает в сторону, где на выходе нас ждут чересчур внимательные родственники, которым есть дело до всего. – Но слишком эгоистичен, чтобы отпустить. Я, знаешь ли, тоже хочу быть счастливым.
– А сможешь ли? – грустно улыбается. – Смотреть на нее, меня и не сравнивать?
– Я сравнил. Сегодня я сравнил, Лен. Блин. У меня, может, и стоял на нее, но я никогда не допускал даже мысли, чтобы с ней переспать, понимаешь? Я знал, что она моя сестра и стыдился своего влечения. А тебя я хотел до такой степени, что уехал, чтобы малолетку на член не посадить.
– Ты меня стыдился.
– Я просто не хотел, чтобы в нашу жизнь лезли, а это будет неизбежно. Сама уже поняла.
– А ты бы рассказал? Сам? Или мне всегда пришлось бы не понимать, почему они на меня с такой жалостью смотрят?
Мне хотелось бы сказать твердое «да», но не получается. Две дурацкие буквы застревают в горле.
– Отпусти, Кирилл.
– Не могу, я ведь обещал тебя всегда возвращать, – улыбаюсь, а она грустно усмехается. Вспоминает?
– Раньше я всегда этого хотела, а теперь не знаю.
Эта обреченность в ее глазах пугает. Мне хочется закинуть ее к себе на плечо и унести домой, трахать до тех пор, пока из ее головы не выветрятся эти дурацкие сомнения. Но я сам проебался. Если ей нужно время, я дам его ей. Один день. Больше не выдержу.
Отпускаю, отхожу, а она шмыгает носом и убегает влево, скрываясь в толпе таких же ряженых, как она сама. Стискиваю зубы и убираю кулаки в карманы, стараясь не рвануть за ней. Ухожу в другую сторону и вскоре оказываюсь в холле театра. А там меня уже ждут, судя по взглядам, готовые вздернуть на красивой люстре, которая висит над их головами.
Не успеваю даже выйти на улицу, как Давид, тот самый Давид, который когда-то дал мне шанс стать действительно богатым, тот, кто никогда не выказывает эмоций на людях, бьет мне в нос. Я падаю на пол, Майя обнимает его за шею, что-то отчаянно шепча. Марк хочет мне помочь, но я отталкиваю его руку. Ну что ж, за вранье один удар я заслужил, но этого достаточно.
– Ты совсем охуел, Кирилл? Я тебе дочь свою доверил, а ты что, с ней поиграться решил?
– Если доверяешь дочь тридцатилетнему мужику, будь готов к рискам. Или ты вообразил себе, что я гей или импотент?
– Ты врал мне в лицо!
– Да потому что предполагал вашу истерику. Значит так, друзья вы мои идеальные, – поднимаюсь на ноги, замечая, что народ на улице начал на нас посматривать. – С этого момента никто из вас ко мне не приближается, никто больше не говорит обо мне, никто больше не вспоминает о моем существовании.
– Кирилл, – Аня. Она-то меня больше всех разочаровала.
– Скажи, Ань, а как ты себя чувствовала, молотя языком и предавая брата? У меня тоже много чего есть про тебя рассказать, про Сладенького твоего, но я же, блядь, молчу! А ты, Майя? – я даже не утруждаю себя обращением на «вы». – Давай расскажем всем, в какие игры вы с мужем играете!
Мне и Марку было что сказать, но он молчит, чувствует, что лезть не стоит.
– Заткнись, щенок!
